Попова Юлия. Адронный коллайдер из Николы-Ленивца // Эксперт — «Эксперт» №17-18 (656) — 11 мая 2009
Люксембург, в сущности, та же Швейцария, только меньше. Неудивительно, что и коллайдер у них меньших размеров. Правда, ко всему прочему он еще и деревянный. Его построил Николай Полисский вместе с одиннадцатью соавторами по просьбе музея Mudam. Музей спроектировал Йо Минг Пей, тот самый, который угнездил стеклянную пирамиду в Большом дворе Лувра. Так Люксембург на время стал выселками деревни Никола-Ленивец, где обычно работает Полисский, а ближайший родственник луврской пирамиды превратился в центр научных изысканий.
Большак на Люксембург
История двух коллайдеров развивалась почти синхронно. Пока под швейцарской и французской землей строили БАК, Полисский, прославившийся своими лэнд-артистскими объектами, созданными на высоком берегу Угры, размышлял о проекте, который мог бы органично существовать в закрытом архитектурном пространстве. Пока в научно-исследовательском центре Европейского совета ядерных исследований (CERN) проходили предварительные испытания, Полисский изучал большой зал музея Mudam в Люксембурге, предложившего ему осуществить на своих площадях какой-нибудь проект. Когда в сентябре БАК официально запустили, Полисский решил, что проектом для Mudam станет его собственный, неподконтрольный CERN коллайдер, и будет он из того материала, с которым он и его никола-ленивецкие соавторы привыкли иметь дело, — из дерева.
Когда ближе к концу сентября на БАКе произошла авария и около шести тонн жидкого гелия, вытекшего из криогенной системы, плескались в тоннеле, Полисский уже рисовал узлы и соединения своего коллайдера. Пока в Женеве работала комиссия по выяснению причин инцидента, в Николе-Ленивце заготавливали дерево. Пока в швейцарском подземелье ковшом вычерпывали гелий и устраняли другие последствия аварии, в деревне резали из дерева дырчатые балки, зубчатые колеса, винтовые лопасти и другие детали будущего коллайдера. Весной, то есть уже после того, как в Женеве директорат CERN одобрил план работы БАКа на 2009–2010 годы, а Угра из-за весеннего паводка вышла из берегов, из Николы-Ленивца в направлении Люксембурга выехали две фуры с узлами деревянного коллайдера. Кое-где их пришлось тащить трактором, но не слишком долго, только до большака, а там уж до Люксембурга рукой подать. Затем были монтаж и предварительные «испытания», и вот он в зале музея Mudam. Большой адронный коллайдер Полисского являет себя со всех сторон всем желающим — действительно большой и очень сложно устроенный, как и подобает серьезной научной суперустановке.
Небесная ось
Почему художники, сложившие когда-то зиккурат из сена, башню-маяк из лозы и вылепившие полчище снеговиков в память о великом стоянии на Угре, взялись вдруг за какой-то чуждый деревенскому ландшафту прибор, — вопрос, на который отвечаешь, едва успев его задать. Да потому, что тогда, в 2008 году, только и разговоров было, что о коллайдере — как сейчас о кризисе (теперь даже обобщающие анекдоты появились, что-то вроде «Коллайдер и кризис идут рука об руку на свет в конце тоннеля» или «Кризис случился потому, что все деньги засосало в черную дыру в коллайдере»). Коллайдер давал такую пищу человеческому воображению, что не заметить его было просто невозможно. Тут и те самые черные дыры, которые непременно должны возникнуть при столкновении частиц, и неприятно тревожащая душу антиматерия, и техногенный конец света, и поворот времени вспять, и не пойми откуда взявшиеся белые карлики — видимо, как необходимое дополнение к черным дырам. В общем, как у Булгакова: «28 ноября 1925 года в день преподобного мученика Стефана земля налетит на небесную ось». И Полисский — как настоящий современный художник — тоже заговорил о самой актуальной проблеме современности на своем собственном языке. На языке деревяшек и фантастических форм.
Казалось бы, для иронии и обобщения околоколлайдерного фольклора полный простор. К тому же «общинный», деревенский способ работы над проектом и, конечно, деревяшки как будто сами собой пародируют и обширность интернациональной бригады ученых-физиков, засевших в Женеве, и запредельно высокие технологии их детища. Не хватает только бабы-яги на помеле (наш аналог антиматерии) и какого-нибудь Кощеева сундука в роли черной дыры, готовой поглотить нас с потрохами. Но нет. Полисского в столь плодотворную сторону не повело. Ничего из этой клюквы к коллайдеру Полисского отношения не имеет. Он, конечно, читал про разные так называемые катастрофические сценарии и слухи всякие слышал, но, говорит, верит в разум ученых. А об экспериментах, ради которых под Швейцарией-Францией соорудили такую орясину, Полисский отозвался, что «по-научному», конечно, не расскажет, но знает главное — «все, что там происходит, может изменить представление человечества о себе и о происхождении Вселенной». Одним словом, речь идет об основах основ и начале начал. В CERN считают так же.
Прибавочный продукт
И Николай Полисский, и его соавторы, равно как и все на свете, конечно, видели фотографии разных участков коллайдера, сделанные во время монтажа (благо их полно в интернете). Зрелище, во-первых, фрагментарное, во-вторых, неаппетитное — какая-то бесконечная, однообразная, местами пестрая утроба. У Полисского все наоборот — фрагменты его великой машины показывают себя не изнутри, а снаружи, со всех сторон. Они напоминают то ветряную мельницу, то элеватор, то шалаш, то лебедку, то вынутый из корпуса часовой механизм, то колодец-журавль. Но разве что только напоминают: в том же ветряке другой увидит самолет с пропеллером, а в «силосной башне» — авиадиспетчерскую вышку. Все эти фрагменты между собой разнообразно и хитро связаны, как они должны быть связаны в большой машине для научных экспериментов. В сущности, так вполне мог бы выглядеть и цернский коллайдер, если его отрыть из-под земли, и какой-нибудь синхрофазотрон. Ведь в тех научных машинах спрятана не только научная (для кого-то эсхатологическая) интрига, но и интрига пластическая. «Большим БАК назван из-за своих размеров», — говорится о Большом адронном в материале «Википедии». В этом-то и штука: такой большой, а гоняет какие-то заряженные крохи, настолько маленькие, что существование их в каком-то смысле вопрос чистой веры. Такой интригующий дисбаланс масс просто не может не провоцировать художника на пластические поиски.
Если тот, цернский, коллайдер, вместил в себя все абстрактное, теоретическое знание о физической стороне мира, то коллайдер Полисского вместил всю геометрию, все фактуры, все многообразие форм, которые только можно «нащупать» глазами и воспроизвести руками из дерева. И получается, что делали вроде бы коллайдер, а получилось что-то большее. Целый мир получился. Потому что мир — это тоже большая скульптура, где все части разные, прихотливо устроенные, где нет симметрии и единого модуля, но одни без других жить не могут, как атом без сильного взаимодействия, как адрон без кварка. И все части этой скульптуры связаны, как страны и города дорогами, как горы и моря — реками, а ельники и поляны — тропинками.
Топография мира
То, что в результате люксембургских испытаний возник «прибавочный продукт» смысла, вполне закономерно. В искусстве без этого продукта никуда. Называется картина, к примеру, «Девочка с персиками», и девочка на ней есть, и персики в наличии. А картина вовсе не про них, а про радость бытия, открывающуюся тому, кто способен смотреть на мир как художник. Как «Летатлин», близкий родственник деревянных девайсов Полисского, не про развитие авиации, а про красоту лучших человеческих идей. Вот и тут: инсталляция называется «Большой адронный коллайдер», а говорит про устройство мира, про бесконечное разнообразие, совершенство и согласие заключенных в нем форм. Результат, по масштабу сопоставимый с тем, что ожидают от того БАКа, церновского.
Но пока там в подземельях весь жидкий гелий со стенок тряпочкой вытрут, пока все заработает, пока бозон Хиггса отловят, сколько еще времени пройдет! А наш, люксембургский, уже кое-что прояснил. Например, то, что Бог, создавший мир, — талантливый скульптор с прекрасным чувством формы и пространства, предпочитающий авангард и природные материалы.
Раван Клод. Ди // Искусство — январь-февраль 2003
В течение десяти дней конца сентября — начала октября небольшой городок Ди (4 800 жителей) на юге Франции, где проходил фестиваль «Восток — Запад», радушно принимал многочисленных русских художников, музыкантов и писателей. Проходивший уже в 13-й раз фестиваль в этом году был посвящен Москве. С чтениями своих произведений выступали Виктор Ерофеев, Дмитрий Пригов и Андрей Битов, видеопроекции на стены городских зданий демонстрировала Ольга Киселева, своими экзотическими для французов перформансами поражал «человек-оркестр» Герман Виноградов. С авангардной русской музыкой горожане познакомились на концертах групп «4’33» и «Паперный Там». Особенно интересной оказалась пластическая часть «русской программы».
Работавший весь сентябрь в Ди Николай Полисский сумел реализовать один из своих проектов, придуманных на месте: гармонично интегрировать произведение современного искусства в совершенно незнакомый контекст. Используя местный материал — виноградную лозу (Ди -известный винодельческий район), Полисский воздвиг две плетеные монументальные скульптуры. Его «Колонна», своей формой обыгрывающая верхушки платанов на городской площади, настолько удачно вписалась в окружающую среду, что сначала почти не была замечена. Ночью работа эффектно подсвечивалась изнутри.
Речь не только об интеграции произведения искусства в среду, но и еще об интеграции художника в жизнь обитателей городка, которые вначале с любопытством наблюдали, как Полисский работает на шатких лесах, а потом стали подкармливать его и подносить стаканчик. Иные даже предлагали художнику свою помощь, желая поучаствовать в создании экологически чистого, неагрессивного, и даже гуманистического произведения современного искусства. Оно стало своеобразным символом взаимопонимания и диалога как между двумя культурами, так и между художником и иноязычной для него публикой.
Елизавета Плавинская. Паркинг — Wallpaper — ноябрь 2005.
Триумфальная арка архитектора Галины Лихтеровои и художника Николая Полисского вернула Алтуфьевскому шоссе осмысленность модернистского проекта.
Поставленная на уровне крон деревьев в пойме реки Лихоборки триумфальная арка дрейфует в зе¬леном массиве. Ее издалека видно с Алтуфьевского шоссе, соединяющего высокие берега архипелагов бетонных башен. На генплане эти дома, несомненнно, имели не только рациональный, но и художественный смысл — в жизни они торчат противными серыми колодами. Огромная свалка под автострадой, заросшая бурьяном, довершала картину жутковатой жизни московского спального района; сейчас городские власти делают из свалки парк с ресторанами и стадионами. Первое порождение рассчитанного на два года проекта — триумфальная арка Лихоборские ворота Галины Лихтеровои и Николая Полисского. Плетеные пропилеи возведены в архитектурном нигде, чтобы окружающий пейзаж вспомнил былую пренатальную славу модернистских жилых башен и ленточного озеленения.
15-метровая конструкция с четырьмя бетонными опорами, объединенными увесистым аттиком со стороной 12×12 м, смонтирована из ореховых палок. Центральный пролет не перекрыт и завершается квадратом чистого неба, заключенного в терновый венец. Построенные по золотому сечению и кубам, Лихоборские ворота — новый эволюционный вид, соединяющий в себе садовую пластику, триумфальные арки и кухонные табуретки. И если первые два радуют возобновлением повышенного градуса государственности, то второе греет узнаваемым бытовизмом. Станет ли Алтуфьево эковерсией парижского Дефанса, неизвестно. Однако уверенно можно сказать, что это первый объект современного искусства городского масштаба.
Григорий Ревзин. Фирма веники вяжет! — GQ — №2 — февраль 2004
Так бывает, что самое главное в искусстве не видно. Знаете, скрытые движения, тайные помыслы мастеров, смутные озарения гениев, то, се — не разберешься. Конец года был в этом смысле приятным исключением, потому что все ясно. Главным событием в области искусства за отчетный период был Арт-Манеж, а главным событием Арт-Манежа была колонна, сплетенная художником Николаем Полисским на манер большой корзинки.
Манеж стоит в самом центре Москвы, колонна стояла в самом центре Манежа, в самом центре колонны была лампочка, и колонна горела как новогодняя елка. Правильнее, конечно, чтобы наверху колонны, среди раскидистой ее кроны сидел Владимир Путин, но президент в этот момент был занят выборами, и это не получилось устроить, но и так все было понято.
Я давно присматриваюсь к творчеству Полисского и возлагаю на него большие надежды. Как выясняется, не зря. Сначала он сделал большой зиккурат из сена (зиккураты — это такие древние ассиро-вавилонские сооружения мрачного культового характера). Потом — акведук из снега (акведуки -это такие древнеримские сооружения водопроводного характера). Потом -Эйфелеву башню из корзинок. Потом -крепость из березовых поленьев. Потом — колонну из виноградной лозы. А теперь вот — колонну из корзинок. Сооружения крупные, монументальные, метров по десять-двадцать высотой.
Странная вещь, скажем, зиккурат из сена или Эйфелева башня из корзин. Причем эти объекты были выстроены в чистом поле, на берегу Оки, так что в одну сторону — они, а в другую — такое о-го-го-го-го, что только эхо в ответ. Что-то в этом есть изначальное. Удивляет и пробирает, особенно если зимой, в сумерки. Думаешь, к чему бы это.
Тут важны две мысли из истории искусства. Во-первых, географический фактор. Древние сооружения — зиккураты, акведуки, колонны — всегда строились из того, что вокруг. То есть, например, если вокруг глина — то из глины, а если вокруг мрамор — то из мрамора. Во-вторых, эволюционный: вначале бывает что попроще, а потом — что посложнее. Например, древнегреческие храмы сначала были деревянные, а потом уже мраморные. Теперь такой вопрос: какой зиккурат был раньше -каменный или из сена? Или акведук — гранитный или из снега? Чувствуете, к чему дело идет? Полисский создает как бы протоформы, из которых потом получились и зиккурат, и Эйфелева башня, и колонны, и акведуки.
Когда он их создал, вступил в действие второй фактор, а именно — география. Возьмем, скажем, сено. У нас этого сена навалом, а в Месопотамии его днем с огнем не сыщешь, одна глина кругом. Или вот снег -где ж его взять в Италии? И так далее. Что получается, если соединить одно с другим? А то, что все эти протоформы изначально появились в России. И слоны, как мы помним, тоже здесь уродились.
Вещи, которые создает художник, выглядят как народные промыслы и забавы — корзины плести, дрова складывать, снежные крепости строить. То есть: исстари долгими зимними вечерами древние славяне плели столбы из корзин для проведения времени, укрепления духа и украшения родной страны, и продолжая эту традицию, Полисский сегодня сплел такую же башню. Но еще до этого события древние вавилонцы заметили наши древние стога, и так получились зиккураты, потом акведуки, Эйфелевы башни и колонны.
В кругах принято, что большое искусство должно отражать свое время, и даже не просто отражать, а угадывать в нем самое главное. Главное нашего времени сейчас двойственное. С одной стороны, электорат решительно высказался в том смысле, что мы — великая страна, а всех остальных — к ногтю. С другой — у нас такая тема, что Россия — европейская страна среди других европейских стран (желательно, правда, не Монте-Карло, а что-нибудь покрупнее). Получается, в смысле, что нас все должны держать, скажем, за Францию, а мы всех, скажем, за… ну тут трудно так выразиться, чтобы никого не задеть. Очень сложная художественная задача все это выразить. С этой невозможностью передать такой тончайший художественный смысл многие как раз и связывали то, что искусство никак не участвует в государственной жизни.
Но вот это искусство… Ведь что получается? Что Россия — родина и зиккуратов, и колонн, и даже Эйфелева башня тоже в России в некотором смысле возникла. Удачно получается.
Сурков Владислав. Полисский въезжает // Артхроника — № 6 — 2008
Быть непонятым — трагедия для художника. Быть понятым — простое человеческое счастье. Быть понятым неверно — привилегия гения.
Вот, допустим, Кафка говорил, что его Замок есть иносказание, символ справедливости. Значит, бесконечный поход гражданина К. к его стенам выражает стремление справедливость эту обрести. По счастью, почитатели Кафки оказались людьми впечатлительными, поняли его превратно и нашли его сочинение куда более многомерным, чем плоская авторская аллегория. Картины Вермеера создавались по правилам голландской жанровой живописи, требовавшим высокохудожественными средствами порицать порок и поощрять добродетель. Но зритель и тут передергивает, утверждая, что произведения вышли выше замыслов. Он не задумывается о тщете земных богатств при виде дамы, взвешивающей жемчуг. И не спешит брать пример с богобоязненной служанки и трудолюбивой кружевницы. Вместо этого он безответственно наслаждается излучаемым красками мастера волшебством.
Не знаю, так ли, как надо, я понял творения Николая Полисского. Если не так — тем лучше для него.
Ведь и видел я только их фото. Гельман показал. Исполинские объекты, воздвигнутые, как правило, в чистом поле с использованием исключительно первородных русских стройматериалов — дерева, сена, соломы, снега.
«Дровник» — толстый зиккурат из отборных дров. «Башня из сена» — башня из сена. «Башня» — башня соломенная, под снегом. «Медиабашня» — опять башня, очень высокая, плетеная, как корзина, из прутьев, по форме вроде пирамиды, ночью светится. Прекрасные «Лихоборские ворота» — бревенчатая триумфальная арка. «Снеговики» — огромная (штук 100) толпа шикарных снежных баб среди бутиков и ресторанов модной улицы.
Очень национальные изделия. И ничего похожего на не по-нашему ладно скроенные заборы, нужники и срубы этнографических музеев. Работа совсем простая, без затей, но не грубая. Большая, но не тяжелая, а так, с усмешкой. Как будто присутствуешь при сотворении русского мира. Наспех, из чего ни попало, что под скорой рукой, лепится нечто до неба, по чему можно бы выкарабкаться из холода, скуки, нужды.
И вот уже видна Россия — россыпь рязанских избушек, разросшаяся в размашистую лубяную империю. Циклопическое сооружение из древесины, соломы, сосулек. Дух захватывает от этого быстрого и шаткого величия. Кажется, вот-вот сгорит, сгниет, сгинет, но нет. Покачается, покосится, осядет, осыпется по краям — и вновь, поскрипывая, возвышается над материком, красуется страшно и весело. Два Рима падоша, а третий поныне стоит, не железный, не каменный, невозможный — деревянный.
Конечно, мы теперь научились обжигать кирпич, варить сталь и мешать бетон. Под некоторые места подвели фундамент. Кое-где прикрылись ракетами и стабфондом. А в последнее время накупили айвазовских и майбахов. Небоскребами даже обзаводимся — «сити» называется. Блестим, сверкаем.
Есть, чем гордиться. Мы и гордимся. Только неуверенно как-то. Потому что знаем, из чего все сделано. Высоко забрались, широко развернулись, но сопим, медлим и маемся. Чуем, стало быть, под ногами хлипкие липовые доски.
Того и гляди, срежемся. И вылезет сквозь новоофисный глянец и державную позолоту родное какое-нибудь лыко. Высунется всем напоказ из-под не по размеру короткой роскоши наша долговязая, простодушная, застенчивая бедность.
И получится, что майбахи, небоскребы и самые ракеты — только тонкая изгородь, поверх которой по-прежнему виднеется беспредельное простуженное пространство, наша земля, расстегнутая настежь рваная равнина, на которой почти ничего не растет, кроме башен из сена, сугробов да дровников.
Ткань каждой культуры неповторима и незаменима. В китайской, куда бы ни унесла Китай история, все слышен шелк. Мрамор и на станции московского метро напомнит о Греции, Италии. Для приготовления Америки обязательны джинса и силикон (в хорошем смысле). Русская жизнь снаружи, для отвода глаз — любая, переимчивая, подражательная, бойкая. Внутри, для себя — своя, древнедеревенская, травяная, древесная.
Полисский въезжает. Вглубь, в середину нашей жизни. А там — изображая то Вавилон, то Царьград, то Сити, — топорщатся, торчат в разные стороны елки, палки, бревна, жерди… Грустно. Смешно. Красиво.
Боде Михаил. Четвертый Рим под Калугой // Российская газета — Столичный выпуск №4432 от 06 августа 2007
В селе Никола-Ленивец, что в Калужской области, на берегу реки Угры открылся второй фестиваль архитектурно-ландшафтных проектов «Архстояние». В способностях воплотить оригинальные архитектурные решения, не причиняя при этом вреда природе, соревновались русские и голландские проектанты. Вырваться из столицы в дождливый выходной день, чтобы оказаться в калужской глуши — на это способен, пожалуй, лишь еще полный энтузиазма студент-архитектор или тот, кто давно навещает село художников Никола-Ленивец. И кто уверен, что там он не обманется в своих ожиданиях.
Вот и в этот раз уже на подъезде к селу вдали маячили гигантские деревянные то ли столбы-распятия, то ли колонны, похожие на те, что некогда стояли вдоль пути цезарей-триумфаторов. Чуть левее — такой же деревянный форум. Подальше — 12-метровый «колизей», плетенный из ивняка.
Главный архитектор всего этого строительства и основатель артистического Никола-Ленивца (само-то село довольно старинное) — московский художник Николай Полисский, обосновался здесь с друзьями архитекторами и дизайнерами лет 15 назад. На первых порах художник от души «полевитанствовал», то есть отдал своей палитрой дань живописным окрестностям Угры. А потом, поняв, что не стоит умножать сущее и тягаться с национальной пейзажной традицией, смиренно сложил свой этюдник. К тому же и времена наступили не слишком благоприятные для художников: в начале 90-х кому особо были нужны картины? Собственно, с этой тоски, невостребованности и обилия досуга и начались никола-ленивецкие прожекты. А все началось с масленичных забав. Однажды на исходе зимы Полисский с приятелями и местными крестьянами (бывшим колхозникам тоже было нечего делать) выставил по берегам реки двухсотенное войско снеговиков. Тем самым обыграв знаменитое «стояние на Угре», когда пять веков назад рать Ивана III и орда хана Ахмата несколько месяцев стояли друг против друга. Как известно, та пограничная демонстрация сил так ничем и не кончилась, ситуация сама собой как бы рассосалась. Однако традиционно считается, что с тех пор пресловутое иго кануло в Лету. Так или иначе масленичная забава подсказала художнику концепцию: мощь и сила неизбежно ослабевают, приходят в упадок, истаивают. Как, собственно, растаяла и армия снеговиков. Так же и любое амбициозное монументальное творение человека обречено на исчезновение. А что может быть более амбициозного, чем вавилонская башня?
Полисский с двумястами крестьянами (им по-прежнему было нечего делать) как-то возвели подобие шумерского зиккурата. С той лишь разницей, что 15-метровая пирамида-спираль была выложена из сена. Простояв отмеренный природой срок, башня стала естественным образом разваливаться, пока не стала добычей масленичного огня. Следующее творение — «Дровец» — ступенчатую пирамиду из дров, напоминавшую древнеегипетскую пирамиду Джоссера, общинно сложили и таким же образом потом разобрали по домам, поскольку дело было к зиме. То есть взятое из природы естественным образом в ней же и растворилось, не нарушая экологии. Что важно, поскольку это поле экспериментов входит в заповедник «Национальный парк Угра». Принцип же «не навреди природе» стал главенствующим для Николая Полисского и селян, которые по ходу дела из безработных колхозников выросли в художников «Никола-Ленивецких промыслов». Более того, часть оседлых артельщиков превратилась в кочевников, начав гастролировать с архитектурно-ландшафтными проектами в Подмосковье («Арт-Клязьма») и в самой столице. К примеру, их «Триумфальная арка» из орешника до сих пор стоит в районе Отрадное.
Впрочем, в городе с его строительным практицизмом и недоверием к оригинальной архитектурной мысли артельщики чувствуют себя не слишком комфортно. И потому учрежденный в прошлом году пленэрный фестиваль «Архстояние» (теперь-то понятно, откуда это «стояние»?) оказался как нельзя кстати. На него съехалось множество архитекторов — практиков и теоретиков, маститых и только начинающих, московских и иностранных. Соблюдая изначальное требование «не навреди…», они демонстрировали не столько постройки, сколько воплощенные в природном материале архитектурные идеи. Как, например, проект бюро «Меганом» «Сарай», превращенный дрелями в подобие готического витража. Или висящий над обрывом «Полумост надежды» бюро Тимура Башкаева.
Некоторые из этих проектов дожили и до второго «Архстояния». В этом году к нему подключилось известное бюро из Нидерландов «West-8» во главе с Адрианом Гейзе. Что побудило молодых голландских архитекторов к сооружению «Павильона шишек», сказать трудно. Однако некоторое отношение к изобразительному искусству проект все же имеет. Комната под открытым небом, стены и пол которой выложены тысячами шишек, конечно, впечатляет.
На фоне этой изобразительной алгебры нам как-то роднее и ближе упомянутый проект Николая Полисского с его артелью. «Границы империи» — это и есть те столбы, которые видны при подъезде к Никола-Ленивцу. При приближении к ним видно, что на всех на них сидят стаи деревянных же двуглавых орлов. Что значат византийские птицы-эмблемы с выводками: прощай или здравствуй империя?
Кулик Ирина. Шалаш-монтаж // Коммерсантъ — №108 от 19 июня 2006
В парке усадьбы Кривякино, расположившейся в центре города Воскресенска Московской области, прошла акция «Парк на один день», удачно соединившая народные гулянья с современным искусством. Специально для проекта в усадьбе Кривякино появились впечатляющие парковые сооружения, воздвигнутые художником Николаем Полисским и его постоянными соавторами — крестьянами деревни Никола-Ленивец. В преображенном кривякинском парке гуляла ИРИНА Ъ-КУЛИК.
Существующая с XVIII века усадьба Кривякино могла бы быть одной из немаловажных достопримечательностей Московской области, официально она даже признана памятником федерального значения. Эта усадьба связана с именем писателя Ивана Лажечникова, именно здесь он родился и написал свой знаменитый роман «Ледяной дом». Родители писателя приобрели Кривякино на подставное имя: принадлежащие к купеческому сословию, они не имели права на усадьбу. Правда, сейчас кривякинский особняк, построенный в 1770-х годах, находится почти в руинах — довольно живописных, но все же не настолько, чтобы заинтриговать любителей старины. В плачевном состоянии находился и парк.
Проект «Парк на один день» и был задуман ради того, чтобы привлечь к полузабытому Кривякину внимание общественности, а также напомнить местным жителям, что посреди города находится не замусоренный пустырь, а зеленые кущи, в которых можно «культурно отдыхать». Проект победил в конкурсе минкульта Подмосковья и благотворительного фонда «Институт толерантности» «Культура-Подмосковье» и выиграл грант Благотворительного фонда Владимира Потанина в конкурсе «Меняющийся музей в меняющемся мире».
Воплотить художественную сторону проекта пригласили Николая Полисского — едва ли не единственного представителя отечественного современного искусства, имеющего успешный опыт так называемого «паблик арта» и вообще художника народного в самом прямом смысле слова. Господин Полисский уже много лет создает свои произведения в соавторстве с крестьянами деревни Никола-Ленивец. Его фантастические архитектурные сооружения не только показывались на многих выставках современного искусства в России и за границей, но и с некоторых пор украшают московские окраины. Год назад художник получил заказ от Северо-Западного округа Москвы и воздвиг на берегу реки Лихоборки, на входе в недавно разбитый парк, грандиозную «триумфальную арку» из ореховых сучьев.
Изначально предполагалось, что Николай Полисский создаст в Кривякине своего рода вариации на темы типичных парковых построек XVIII-XIX века — беседки, павильоны, мостики, павильоны-«эрмитажи», выполненные в узнаваемом «экологическом» стиле художника, прославившегося вавилонскими зиккуратами из сена и римскими акведуками из снега. Но в результате от идеи реконструкции пришлось отказаться (по причине того, что реконструировать в Кривякине было решительно нечего). Единственным более или менее достоверным сооружением оказалось архаичное укрепление под названием «Ах-ах» — ров с врытым в него частоколом, оберегавшим когда-то ухоженные барские лужайки от коров и прочей живности.
Но это отнюдь не самая заметная из воздвигнутых Николаем Полисским построек. А построил он немало: шалаши-дворцы и беседки-качели, сооруженные из ольховых и ореховых сучьев, колоннаду-трельяж, осенившую переход между двумя прудами и сделавшую его похожим на крытый мост. Построили и плавающий по одному из прудов «паромец», напоминающий благодаря поросли мачт-сучьев нечто вроде первобытной яхты. Художник говорит, что он и его соавторы хотели создать не столько настоящую парковую архитектуру, сколько своего рода эскиз того, что здесь могло бы быть: этакий набросок, прочерченный корявыми штрихами сучьев.
Сооружения господина Полисского выглядят фантастично и эфемерно, как приснившийся парку сон. Это своего рода мираж, но мираж, в котором нет ничего тревожно-чужеродного. Если это и призрак парка, то призрак, являющийся не ночами, но солнечным днем, никого не пугающий и ничего не пугающийся. Причудливые качели и «паромец» с удовольствием обживали местные детишки. Спугнуть «прекрасное виденье» не смогли не только «старинные» фейерверки со всяческими шутихами, «огненными колесами» и «римскими свечами», но и собачьи бега, выступления ансамблей самодеятельности и прочие атрибуты народных гуляний. Благостную картину не нарушало даже обилие милиционеров, призванных охранять не только порядок, но и губернатора Московской области Бориса Громова. Визит пожаловавшего на праздник в сопровождении обширной свиты губернатора невольно воспринимался как часть сценария — ряженым «пейзанам» и потемкинским деревням явно не хватало присутствия «барина».
При этом в «Парке на один день» нет ничего от дежурной ностальгии по «темным аллеям» и прочей оскоминной элегичности. Николай Полисский не играет в заведомо утраченное прошлое, не стилизует «графские развалины» и принципиально не желает участи прекрасных руин своим произведениям. Кривякино, как халиф на час, и вправду стало парком только на один день. Все постройки разберут сразу после акции: у организаторов проекта просто нет возможности поддерживать их более долгий срок
Ромер Федор. Никола-неленивец // Еженедельный Журнал — №032 — 19 августа 2002
В Калужской деревне московский художник Николай Полисский закончил свой очередной строительный проект – модель телевизионной башни, сплетенную из ольхи и березы.
Слишком часто теперь можно слышать: «картина умерла». И даже те артинтеллектуалы, что неожиданно начали настаивать на грядущем торжестве писания маслом по холсту, все равно оперируют понятиями «воскрешение», «реабилитация» и «ренессанс». То есть как бы настаивают на факте предшествовавшего «летального исхода». Получается, что слухи о смерти живописи не так уж сильно и преувеличены.
Вот и Николай Полисский, страстно увлеченный пейзажист с пятнадцатилетним стажем, в 1997 году устроил в Центральном Доме художника итоговую выставку с бесконечными видами реки Угры в районе деревни Никола-Ленивец (там, за двести километров от столицы, москвич Полисский построил себе дом), а потом навсегда забросил кисть. По крайней мере больше свои картины никому не показывает, а все в том же Николе-Ленивце, вместо того чтобы выходить с этюдником на упоительные речные берега, то налепит две сотни снеговиков, то построит гигантскую пирамиду из сена или замок из дров.
Теперь еще сплел из прутьев 27-метровую телебашню. Это нечто среднее между творениями советского академика Владимира Шухова и французского инженера Александра Гюстава Эйфеля. Башня с антенной из велосипедных колес, что должны крутиться от ветра и подавать электричество для закрепленного внутри телевизора, пока по назначению не работает, но даже если и не заработает никогда – не беда. Потому что Полисский занимается не телекоммуникациями, а искусством. Делает современную скульптуру, заступившую в его творчестве на место старомодной живописи. И даже окрестному никола-ленивецкому люду эти штуки нравятся не меньше картин.
Правда, сам люд не может внятно рассказать, чем же так хороши проекты Полисского. Безмолвствует не только народ, но и критика – в то время как сам художник жаждет толкований своего творчества. Толкований таких, чтобы были понятны и на Западе, откуда к нему стали активно поступать приглашения, и на берегах Угры. Вот и попробуем предложить две интерпретации искусства Полисского, обращенные к разным аудиториям.
Эстетика взаимодействия (версия западническая)
Искусство Полисского, между прочим, крайне недолговечно. Ведь снеговики, ясное дело, растаяли; семиметровый конус из сена всю зиму провел под снегом, прогнил и был подвергнут сожжению; дровник разобрали на «первоэлементы» и раздали их крестьянам – печки топить. Нынешняя эйфелево-шуховская башня, которую предполагается основательно обжить (вплоть до устройства ресторанчика для гостей художника), будет стоять, покуда ей стоится, но ветви деревьев – тоже не стальные балки. Так что даже добравшиеся до Калужской области счастливцы-журналисты недоуменно спрашивают художника в интервью: «Что является настоящим твоим произведением: реальная башня или фото- и видеодокументация, ее запечатлевшая?» Вопрос совершенно оправданный как раз в контексте современного искусства.
«Картина или скульптура… могут быть увидены в любое время… Современное же искусство, однако, часто характеризуется своей неналичностью, предоставляя возможность видеть себя только в определенное время. Самый классический пример – перформанс: как только он осуществлен, не остается ничего, кроме документации», – пишет именитый французский критик и куратор Николя Буррио, директор новооткрытого парижского Центра современного искусства «Пале де Токио». Так вот, считающий себя скульптором Николай Полисский, в сущности, устраивает именно перформанс, понуждая волонтеров-крестьян участвовать в его гигантском строительстве-импровизации и не отказывая им в творческой инициативе. Это приглашение к сотрудничеству и есть главное произведение Полисского наряду с фотографиями-документами, запечатлевшими коллективную косьбу, совместное стогование или выкладывание поленницы. А деревенские жители – не только главная производительная сила и главный герой искусства Николая Полисского, но и главный адресат искусства, обращенного прямо к ним. Поскольку в искусстве последнего десятилетия эти роли часто взаимообратимы и взаимодополняемы.
Помянутый мною совершенно неслучайно Буррио в середине 90-х – незадолго до того, как наш герой отказался от живописи, – придумал специальное определение для ряда распространенных проявлений contemporary art: «эстетика взаимодействия». Имеются в виду ситуации непосредственного контакта художника со зрителем, становящимся словно бы соавтором работы. Так, зритель сегодня может попробовать деликатесы, приготовленные художником, отправиться вместе с ним в романтическое путешествие, заключить контракт с учрежденной им пародийной авиакомпанией, участвовать в мини-спектакле, устроенном им на вернисаже, – это все примеры, которые приводил сам Буррио… А еще зритель может, как видим, плести вместе с художником телебашню из ольхи и березы.
Трудно представить себе, чтобы московский митек Полисский проводил время за чтением статей французского теоретика. Однако он со крестьянами невольно оказался в интернациональном мейнстриме. Меж тем воспринимать проекты Полисского с таким же успехом можно не только в модных западнических, но и в посконных традиционалистских контекстах.
Единение всечеловеческое (версия почвенническая)
С живописных и удаленных от столиц берегов Угры сквозь российские туманы неожиданно просматриваются очертания памятников мирового искусства. Башня-сенник – несомненно, древнеассирийский зиккурат. Дровник – это нечто, помнящее об «архитектонах» (архитектурных моделях в духе супрематизма) Казимира Малевича и одновременно равняющееся на вызывающие постройки современных архитекторов – вроде музея Гуггенхайма в Бильбао, спроектированного Фрэнком Гери. Выстроенный из снега римский акведук – упражнение в античной эстетике. Последнее творение Полисского – симбиоз Эйфеля и Шухова. При этом, согласно уверениям автора, он совершенно не собирался цитировать классику. Мол, так вышло само собой. Материал-де «повел».
Получается, что первобытное по своей технологии строительство непонятным образом вдруг вырвалось в какие-то сияющие выси. И Никола-Ленивец вошел в мировую семью народов, на равных говоря с Месопотамией, Древним Римом и Парижем. Сбылась голубая мечта русского интеллигента, озвученная Достоевским в его Пушкинской речи ровно за сто двадцать два года до того, как Полисский принялся плести свою последнюю башню. «Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только… стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите», – вещал Федор Михайлович. Добавляя, что цель эту русский народ ощутил «бессознательно».
Тут-то все и стало ясно. Рвущиеся в калужское небо башни – это и есть всплеск национального бессознательного, воплощенная русская идея, для осуществления которой вечно не хватало напора и бесшабашности. Ступор сознания был недостаточно глубок. Всегда надо было экономить – то сено, то лес, а то и снег. Придерживаться в постройках твердых форм и не забывать о пользе дела. А Полисский, будто Манилов, просто отпустил вожжи – и Русь пустилась в полет. Когда оказалось, что не надо думать о целесообразности, дефиците и взбучке от барина, крестьянский люд пошел в творческий разгул. Так и обручился Малевич с Фрэнком Гери.
Выходит, Полисский творит в соответствии с эстетикой Достоевского, а не Буррио. И тогда с умилением и любовью начинаешь оглядываться вокруг, стоя посреди смиренного Николы-Ленивца. Только представьте. Угра. Церковь на горе. Николай Полисский, этакий простецкий тип с картины передвижника. И телебашня из плетенки. Лепота!
Мешает лишь одно – вскорости Полисский собирается в Ди строить Александрийский столп в честь местных виноделов. И там без Буррио не обойдешься. Так что – все назад, читать про западническое толкование…
Коккинаки Ирина. Стоеросовый классицизм Николая Полисского, или Усадьба об одном дне // Aрхитектурный Bестник — №5 (92) — 2006
Распространение высокотехнологичных продуктов деревообрабатывающей промышленности лишь подчеркивает ценность рукотворных творений из дерева. Сооружения Николая Полисского представляют среди них особый интерес.
17 июня в одном из самых «депрессивных» городов Московской области — Воскресенске — на территории усадьбы Кривякино была проведена акция под названием «Парк на один день». Проект победил в двух конкурсах: «Культура — Подмосковью» и «Меняющийся музей в меняющемся мире», получив грант Благотворительного фонда В.Потанина. Проект должен был привлечь внимание общественности к усадьбе, в которой провел детские годы писатель И. И. Лажечников, создатель знаменитой повести «Ледяной дом». Главным событием устроители посчитали круглый стол, посвященный «настоящему и будущему» памятника федерального значения, датирующегося XVIII—XIX вв. С точки зрения же гостей, центральным событием были объекты, построенные Николаем Полисским.
По словам художника, в парковом пейзаже он создал «эскиз широкими мазками», вернее — штрихами, которыми воспринимался строительный материал в масштабе сооружений. Дубины создали подобие штрихов прозрачного наброска, который выстроился в ансамбль. Он включил галерею, ведшую к дворцу, беседки, увеселительные павильоны и плот на пруду. Ансамбль радовал гостей в течение дня и на следующий день был разобран.
Хачатуров Сергей. Занимательная орнитология // Время новостей — 03 марта 2008
Архитекторы и художники, уже давно выбравшие дивное по красоте место — деревню Никола-Ленивец на реке Угре площадкой своих экспериментов в жанре модного лэнд-арта, заручившись поддержкой компаний Marmoleum, Softline, Autodesk, «Масштаб: один к одному» собрали на новый масленичный фестиваль. Посвятили его забавной теме границ, межей, рубежей.
Благодарный диалог с формотворчеством советского авангарда предложили Анна Щетинина и Александр Константинов. Анна возвела над лесом избушку на длинных стволах. Один ствол перпендикулярный, другой работает как контрфорс. Избушка напоминает гигантскую старинную фотографическую установку. Залезаешь в избушку по лесенке и будто попадаешь внутрь чудесного оптического прибора. В окошках избушки глаз фиксирует лучшие пейзажи благословенного «Ленивца». То есть архитектор наглядно и остроумно показывает преимущества «объективного» зрения. Своей конструкцией домик ассоциируется с авангардными проектами 20-х годов, например с высотными установками на диагональных опорах, с фантастическими «домами на рессорах» архитектора Лавинского. Такое вышло высотное натяжение пространственных зон. Пограничный блокпост.
Александр Константинов воздвиг решетчатые объекты в виде базилики и традиционной избы. Реечками из дерева изящно выполнил пространственное межевание. Горизонтали «решетят» избу, вертикали — базилику.
Очень симпатичные межи и рубежи срежиссировали Николай Полисский, артель «Никола-Ленивецкие промыслы» с помощью крылатых измерителей вселенского пространства — птиц. Неподалеку от огромного поля, уставленного деревянными колоннами что твой римский форум, художник Николай Полисский и инженер Владимир Стребень посадили сваренного из чугуна гигантского двуглавого орла. Колонны самого форума украшены атрибутикой разных империй. Так что двуглавый орел ответствует за межевание государственное, идеологическое. Ввечеру художник Полисский вместе с композитором Сергеем Загнием превратили двуглавое чудище в садово-парковую шутиху. Под патетическую музыку Чайковского и Вагнера она начала рыгать огнем, вырывающимся из ее клювов и перьев-сопел. Полезное накануне выборного дня зрелище!
Наконец, о межевании разных территорий искусства рассказал проект «Грачи прилетели», выполненный художниками артели «Никола-Ленивецкие промыслы». На живописнейшем спуске к излучине реки Угра Владимир Симонов, Андрей Белов, Алексей Гусев посадили забавных деревянных грачей. Сделанные в манере наивного искусства, они тем не менее прилежно разыгрывают мизансцену великой саврасовской картины. И что очень ценно — помогают задуматься об условности границ не только разных жанров визуальных искусств, но и, собственно, разных видов творчества.
Инсценированная в трех измерениях природы картина Саврасова стала еще и великолепной зримой музыкой. В 2005 году в деревне Никола-Ленивец художник Максим Русаков по инициативе автора этих строк уже проводил эксперимент по оживлению звучащего мира картины великого фламандца XVII века Франса Снейдерса «Птичий концерт». Сова-дирижер в башне «Маяк», щебечущее голосами певчих птах поле становились анаморфозой, зашифрованным портретом художника, чутко слышащего природу и внимающего ей.
Сегодня «визуальной акустикой» выбрано хрестоматийное полотно Алексея Саврасова 1871 года. Между прочим, грач — птичка музыкальная. Как и все врановые (ворона, сорока, сойка, кукша, клушица, кедровка, саксаульная сойка, галка), относится к семейству певчих воробьиных. В народе грачи символизируют весну. На то и пословицы: «Грач зиму расклевал», «Увидел грача — весну встречай». А весна — это уж самая что ни на есть песенная пора жизни, или по-есенински: «перезвон узловой завязи природы с сущностью человека». Весенняя природа со своей дышащей почвой, влажным воздухом, гомоном птиц поет восхитительно благозвучно. И художник Саврасов эту музыку изображал. Ведь емкой эмблемой «Грачей» может быть собственно музыкальная партитура. В самом деле тоненькие веточки в перламутровом небе — натянутые ниточки нотного стана. А черные точки грачей — то порхающие, будто по октаве, то угнездившиеся в ладный аккорд хвостатые ноты.
Эти клювастые ноты и влетели в пейзаж Никола-Ленивца, чтобы лучше звучала музыка весны.