«Двух из трёх будут выгонять»: Академик Виктор Васильев — о состоянии российской науки The Village поговорил с академиком РАН о реформе Академии, желании учёных уехать за границу и ЕГЭ по математике
В 2013 году в России началась реформа РАН: вместо Российской академии наук, Российской академии медицинских наук и Российской академии сельского хозяйства в стране должно было появиться сообщество учёных, не имеющих права управлять исследованиями, финансами и имуществом. Радикальный план был раскритикован учёными, и после вмешательства Владимира Путина закон о реформе вернул объединённой академии экспертные функции и руководство исследованиями. Однако управление всеми институтами передали в ведение Федерального агентства научных организаций (ФАНО), а средства на фундаментальные исследования — Российскому научному фонду (РНФ). В течение года ФАНО не имело права увольнять директоров и передавать имущество РАН в казну, но к началу 2015 года этот мораторий закончился.
The Village поговорил с академиком РАН, президентом Московского математического общества и профессором факультета математики Высшей школы экономики Виктором Васильевым и узнал, увольняют ли сейчас учёных, хотят ли они уехать за границу и почему без «Династии» работать в России будет сложнее.
О реформе РАН
— С момента начала реформы РАН прошло почти два года. К чему она привела?— Пока ничего смертельного не произошло. Люди стали нервные, возросло количество бумажек. Это общая проблема: когда что-то где-то начинает не ладиться, возникает такая профессия — сочинять бумажки для отчётности. Сидят люди, которые, видимо, ничего делать не умеют, и придумывают новые бумажки, которые надо заполнять. Это отнимает рабочее время у людей, которые не подписывались под этим занятием.
— Это сказывается на научной деятельности?— Конечно. Учителя говорят, что там, где это выполняется полностью, просто некогда работать: сидишь, пишешь «План учебных работ», а потом отчёт с огромным количеством граф. И это отвратительная вещь. Но пока особо никого не выгнали. Хотя все говорят, что будут выгонять, потому что есть распоряжение президента о том, что зарплаты в научной отрасли надо довести до удвоенных по региону.
С другой стороны, имеется бюджет ФАНО, который даётся на научные институты. Как он будет распределяться? Сколько-то пойдёт выдающимся учёным, сколько-то уйдёт по грантам. В итоге получается, что этими средствами можно будет оплатить работу лишь одного из каждых трёх ныне работающих. Как ни крути, а из голых цифр следует, что двух из трёх будут выгонять.
— А сами люди ещё не начали уходить?— По академической линии я работаю в Стекловке (Математический институт имени В. А. Стеклова РАН. — Прим. ред.), она выиграла грант РНФ (Российского научного фонда — Прим. ред.), и финансирование даже улучшилось. Так что в этом конкретном месте люди живут, а где-то в других местах, наверное, становится хуже.
— Как вы для себя объясняете государственную политику в области российской науки?— Я не вижу никакой конкретной политики. Есть подковёрные действия с участием разных людей: есть министерство образования, Ливанов (министр образования Дмитрий Ливанов. — Прим. ред.), а есть люди, связанные с силовиками, Ковальчук (член-корреспондент РАН Михаил Ковальчук, старший брат бизнесмена и соучредителя дачного кооператива «Озеро» Юрия Ковальчука. — Прим. ред.). И никакой сформулированной политики при этом нет. Понятно, что науку у нас не жалуют. Не очень заинтересованы в том, чтобы она была и была серьёзной.
— Но идёт реформа РАН.— Опять-таки непонятно, как она идёт! Была заявлена реформа, потом начался скандал, и анонсированные правила стали менять. Теперь невозможно предсказать, какая часть этой затеи реализуется, какая — нет. Происходит хаотичное движение, которое указывает на то, что никакого чёткого плана нет. Как, собственно, и во всём государстве. Но иногда смотришь на Котюкова (глава ФАНО Михаил Котюков. — Прим. ред.) его заместителя — и вроде бы они люди, которые могут разговаривать по-человечески, всё могло бы быть гораздо хуже.
Как ни крути, а из голых цифр следует, что двух из трёх будут выгонять
— Как вы относитесь к версии, что реформа РАН была затеяна из-за конфликта с Михаилом Ковальчуком?— Не хочется рассуждать о том, чего я в точности не знаю (Михаила Ковальчука в мае 2013 года не утвердили на посту директора Института кристаллографии РАН. Многие академики заявляли, что после этого он затеял реформу Академии наук из-за личной обиды. — Прим. ред.). Может быть, это не было самой главной причиной, но, скорее всего, если бы этого конфликта не было, реформа была помягче. Но проблемы с Академией наук были, и надо было что-то менять. Кадровый состав академического корпуса страшно стареет и заполняется бывшими парторгами, профсоюзными деятелями, администраторами. Всё это происходит из-за невостребованности науки в условиях нашей экономики, ориентированной на продажу сырья.
— Как должны выглядеть взаимоотношения государства и научного сообщества, чтобы всем от этого было хорошо? И науке, и государству?— Это очень сложный вопрос государственного планирования. Такие темы должны обсуждать не дилетанты, а я всё же дилетант.
— Но вы находитесь внутри системы.— Я нахожусь внутри системы, поэтому я могу понять, когда начинается полная ерунда. Я знаю несколько примеров успеха, но как эти примеры реализовались, на какие рычаги нажимали хитрые менеджеры, я не знаю. Например, в Петербурге в XVIII веке совершенно один сидел Леонард Эйлер (Эйлер внёс фундаментальный вклад в развитие математики и механики. — Прим. ред.), разговаривать ему было не с кем. Он переписывался с Европой, и письмо шло в одну сторону месяц. Это пример совершенно потрясающего успеха. Есть универсальная формула — такая же, как рецепт хорошего чая: не надо жалеть заварки. Тут — не надо жалеть своего труда и своей жизни. Вы говорите про отношения с государством. В этом вопросе у меня как раз хорошего примера нет. Мы живём опосредованно, нас со всех сторон прикрывает Кузьминов (ректор НИУ ВШЭ Ярослав Кузьминов. — Прим. ред.). Они и есть для нас государство.
— Но разве государство не должно ставить задачи перед наукой?— Государственный заказ, конечно, должен формулироваться. Как наука развивается? Есть один способ — когда люди решают интересные задачи. И когда эти задачи имеют прикладное значение, они решают их с большим увлечением. Когда у людей начинают гореть глаза, наука развивается. Очень важен диалог, должны быть люди из науки, которые понимают науку и умеют пользоваться доверием власти. В английской науке учёными становились джентльмены из того же класса, из которого рекрутировались люди, принимающие важные решения. Они могли встретиться в одном клубе и поговорить на равных при полном уважении. А о чём говорить, когда для власти главным авторитетом в области науки является Петрик (Виктор Петрик — действительный член РАЕН, автор ряда лженаучных исследований. — Прим. ред.). Это целая наука — научиться разговаривать с начальством. На каком языке они там разговаривают, в баню надо с ними ходить или что? Кроме того, нужна искренняя заинтересованность со стороны того же руководства, а сейчас этой заинтересованности не видно.
Это целая наука — научиться разговаривать с начальством. На каком языке они там разговаривают, в баню надо с ними ходить или что?