Тема падения и духовного возрождения в романе "Преступление и наказание" Ф.М. Достоевского

Совершив преступление, Раскольников оказался не в состоянии вынести всех его последствий. Он слишком понадеялся свои силы, и эта надежда обманула его. Достоевский шаг за шагом следит за сменой чувств и настроений в душе Раскольникова и показывает, как он постепенно, с закономерной неизбежностью приходит к той развязке, которая заставляет его отдаться в руки правосудия.

Двойное убийство (второю, случайною жертвой Раскольникова делается кроткая и простодушная Лизавета, сестра старухи ростовщицы) потрясает до основания весь его душевный организм. Чувство полной растерянности, бессилия и отвращения к самому себе овладевает им, и только инстинкт самосохранения побуждает его принять какие-либо меры для того, чтобы скрыть следы своего преступления. Но мысль об этом преступлении ни на минуту не оставляет его, преследует его повсюду, мучит его, как тяжелый кошмар. И вся жизнь превращается для него в какой-то сплошной, мучительный кошмар, самая действительность принимает в его глазах какие-то призрачные формы, так, что он иногда сам не сознает хорошенько, бредит ли он или видит что-либо наяву.

Вся прошлая жизнь кажется ему чем-то бесконечно далеким, он чувствует себя точно отрезанным от всех и от всего, и в его душе все более и более растет какое-то «мрачное ощущение мучительного, бесконечного уединения и отчуждения».Его угнетает сознание невозможности простых, искренних человеческих отношений даже с самыми близкими людьми. Страшная тайна, которую он постоянно носит с собой, разобщает его со всем окружающим. Ему тяжело с матерью и сестрой, хотя он их горячо любит. Дуня, благодаря своей врожденной чуткости, быстро подмечает это, хотя и не понимает причину подобного отношения. Ей невольно бросается в глаза та принужденность, которую Раскольников постоянно обнаруживаете отношениях с ними. «Он точно по обязанности отвечает»,-замечает Дуня. И сам Раскольников также мучительно чувствует это отчуждение, отделяющее его от близких ему лиц: «. Точно из-за тысячи верст на вас смотрю. »-говорит он им.

Вместе с тем, однако, Раскольников чувствует непобедимую потребность поделиться с кем-нибудь своей тайной, раскрыть кому-нибудь свою душу. Он почти не в состоянии сдержаться и едва не пробалтывается Заметову, а затем Разумихину. То же странное и непонятное чувство заставляет его отправиться к следователю Порфирию Петровичу, хотя в этом вовсе не было настоятельной необходимости. Он испытывает такое ощущение, точно ходит по краю пропасти, и его тянет туда, и в этом «диком, истерическом ощущении» заключается для него «часть нестерпимого наслаждения».

В конце концов эта мучительная потребность открыть кому-нибудь страшную тайну своего преступления одерживает верх над всеми соображениями благоразумия, и Раскольников идет к Соне и объявляет ей обо всем, что он совершил. Он избирает именно Соню для этого признания, потому что она, как и он сам, такая же «преступница», с точки зрения обычной морали, такая же «отверженная», «падшая». Но Соня нарушила моральный закон, «преступила», из совершенно иных побуждений, чем Раскольников: она пожертвовала собою, «наложила на себя руки», по выражению Раскольникова, чтобы спасти от голодной смерти свою семью: пьяницу отца, больную и озлобленную мачеху и ее маленьких детей. Совершив высокий подвиг самоотвержения, Соня несет свой жизненный крест безропотно и покорно, затаивая свои нравственные терзания в глубине души. И этот молчаливый героизм вызываете Раскольникове восторженное удивление, и в порыве неожиданного чувства он кланяется ей в ноги. В этот момент Соня представляется ему как бы живым воплощением человеческого горя.

Раскольников не довольствуется просто признанием: он старается объяснить Соне внутренние мотивы своего преступления. Впрочем, в этот момент он вовсе не считает совершенного им убийства преступлением. Его мучит не убийство само по себе, не угрызения совести, а сознание, что он не в силах вынести всех его последствий и что он по¬этому не имел права «переступать». Он казнит сам себя за эту слабость своей природы, не позволившую ему вынести до конца страшного испытания, предпринятого им. Из этого испытания Раскольников вынес убеждение, что он не принадлежит к разряду Наполеонов, которым «все позволено», и это убеждение причиняет ему наибольшие мучения. И это сознание, что он - не Наполеон, а «дрожащая тварь», и что, следовательно, он понапрасну пролил кровь, не имея на это «права», - наполняет его душу холодным отчаянием. «Я себя убил, а не старушонку! Тут так-таки разом и ухлопал себя навеки!» восклицает он.

Признаваясь перед Соней в совершенном преступлении, Раскольников хотел только снять с себя хотя бы отчасти бремя своей страшной тайны. В этот момент он не чувствовал еще никакого раскаяния, а в сделанном видел только роковую «ошибку». Но Соня совсем иначе взглянула на дело: в ее лице Раскольников нашел себе нелицемерного судью, обращавшегося прежде всего к его собственной совести. Первым словом, которое вырвалось из ее груди, когда она узнала о преступлении Раскольникова, было отчаянное восклицание: «Что вы, что вы это над собой сделали!»-и тотчас же она прибавляет с истерическим плачем: «Нет, нет тебя несчастнее никого теперь в целом свете»! В этих двух невольных восклицаниях выразилась вся сущность ее воззрений на преступление: она считает, что своим преступлением Раскольников совершил грех против собственной нравственной природы и что поэтому преступление есть величайшее «несчастие». Но вместе с тем Соня тотчас же указывает Раскольникову и тот выход, который ему еще остается: «страдание принять и искупить себя им».

Однако Раскольников не сразу пошел по тому пути, который так ясно был указан ему Соней. Он еще пробовал сопротивляться, пробовал уклониться оттого «неумолимого приговора», который заключался для него в словах Сони. Но внутренние терзания были слишком велики, чтобы он мог долго оставаться в том же неопределенном и мучительном положении. К тому же из слов Порфирия Петровича он убедился, что на него пало подозрение, что за ним неотступно следят, что каждую минуту его могут арестовать и отправить в тюрьму. Раскольникову не остается другого выбора: или наложить на себя руки, или добровольно отдаться в руки правосудия. Он решается на последнее. Но даже после принятого решения он совершенно далек от внутреннего раскаяния. «Но я не знаю, для чего я иду предавать себя», - говорит он сестре, а когда та отвечает, что покаянием и страданием он наполовину смывает свое «преступление», Раскольников восклицает в каком-то внезапном бешенстве: «Преступление? Какое преступление. то, что я убил гадкую, зловредную вошь, старушонку процентщицу?».

С таким же настроением Раскольников отправился и на каторгу. И здесь также первое время он мучился теми же мучениями внутренней пытки, которая заключалась в сознании напрасно погубленной собственной жизни. Он еще не чувствовал раскаяния, а без этого раскаяния невозможно было для него и нравственное возрождение. Но с ним вместе отправилась в Сибирь и Соня,-и ей-то, этой безгрешной грешнице, удалось совершить в душе Раскольникова чудо нравственного возрождения. Она совершила это чудо не словами, не призывом к исправлению, а живым примером своей личности, всецело проникнутой кротостью, незлобием и всепрощением. Все страдания жизни не внесли озлобления в ее душу, к ней не пристала никакая жизненная грязь, она и в падении сохранила высокую нравственную чистоту, потому что самое падение ее было следствием ее высокой самоотверженной любви к ближним.

И гордая, мятежная душа Раскольникова смирилась перед величием этой самоотверженной любви, и эта любовь воскресила его к новой жизни, потому что «сердце одного заключало в себе бесконечные источники жизни для сердца другого». Но Достоевский не рассказывает нам историю этого душевного воскресения, ограничиваясь лишь указанием на этот переворот, обновивший нравственное существование Раскольникова, вернувший его к жизни и к людям.