Борис Гройс: «За пределами США нельзя объяснить ничего, кроме Супермена»

В музее «Гараж» на конференции «Где черта между нами?» выступил философ Борис Гройс. «Воздуху» он рассказал, как ИГИЛ воплощают в жизнь заветы Малевича, откуда взялся новый консерватизм и почему девушкам лучше выходить замуж, чем заниматься ерундой.

• Ваш доклад на конференции «Гаража» посвящен понятию «пост» — а после чего живет современное российское общество? Насколько, с вашей точки зрения, изменились процессы в искусстве, в культуре в целом? Нам всем здесь кажется, что все чудовищно поменялось.

• Во-первых, я живу тоже после, а именно — после эмиграции в 1981 году. Таким образом, со стороны мне трудно что-то сказать. Хотя можно кое-что заметить. Когда я приехал в Москву в этот раз, у меня было очень приятное ощущение, надо сказать. Москва напомнила мне Москву 70-х годов. Конечно, речь идет не о возвращении в 70-е годы идеологическом, просто народ такой тихий, неагрессивный, нет коммерческой рекламы. Mатери сидят с детьми на бульварах. Что поменяло Москву в 90-е, когда я приезжал сюда в первый раз после эмиграции, — это коммерческая реклама. Огромное количество растяжек. Помню, что они все носили такой абсурдный характер. Первая реклама, которая меня поразила, это была растяжка через Тверскую: «Если вы пошлете ваш инпут на наш сайт, то получите наш аутпут на вашем терминале». Это высказывание меня глубоко потрясло. То, что подобной рекламы больше нет, для меня это заметное изменение. Другое дело — на что это указывает.

• Но возрождается очень сильная пропаганда, в каких-то ужасных формах. Как вам кажется, почему власть обращается к таким избитым и устаревшим конструктам, ведь очевидно, что во всем мире работает совсем другая схема?

• Это глубокое заблуждение. Во всем мире происходит совершенно то же самое, и Россия не исключение. Сейчас рушится глобализм, который был создан холодной войной. Эта машина перестала работать, и все перестало работать. В Турции, например, снова ввели османский язык, который был запрещен Ататюрком. В Китае все говорят только о Конфуции. В мусульманском мире — салафизм, это все возвращение к исламу времен пророка. Даже в моей нынешней стране, в Америке, появилась Tea Party — против гомосексуализма, за религиозные и семейные ценности, за hard working man. Нельзя сказать, что это неожиданная комбинация идеологических штампов. Так что мне кажется, что все страны сейчас идут назад идеологически, очень далеко, даже Россия возвращается не во времена Сталина, а к началу XX века, другие страны — к Средневековью. Все идут к истокам, ищут культурную идентичность. Все пытаются определиться и найти свое место через обращение к очень простым формулам своей культурной идентичности. Определение происходит в глобальном пространстве конкуренции. Был создан огромный мировой рынок, где происходит конкуренция. Для того чтобы удачно конкурировать, нужно иметь то, что называется «человеческий капитал», а это и есть основы — семья, своя старая культура, традиция.

• Разве это называется человеческим капиталом? А не молодые активные специалисты?

• Если человек молодой, то ему что хочется? Выпить. Расслабиться, покурить, выпить и have good time. Вместо этого в ситуации конкуренции он должен сидеть чего-то учить, конкурировать с другими, по 8–10 часов чем-то заниматься. То есть вести ненормальный образ жизни. Для того чтобы иметь энергию вести этот ненормальный образ жизни, он должен быть уверен: а) в своем превосходстве над остальными, иначе он этим заниматься не будет и б) что у него есть цель кому-то что-то доказать.

• То есть мировое обращение к традиционным ценностям…

Короче говоря, народная мудрость, национальные традиции и так далее обладают успокоительным и одновременно дисциплинирующим влиянием на человека в условиях международной конкуренции, тем более что эти традиции сведены практически к нулю. Ни один человек, исповедующий ислам, не знает до конца, в чем он заключается. Ни один человек, исповедующий коммунистические ценности, не знает, в чем они заключаются. Ни один человек, которому нравится Сталин, не знает толком, что тот делал. Речь идет о наборе символических знаков, или сигнификатов, как говорили во времена моей молодости. Усвоение и оперирование ими никакой нагрузки не составляет, тогда как раньше люди все еще читали святцы, например. Ergo, можно на нулевом напряжении приобрести себе идеологию. Помните думающего рабочего? Он три года читал по несколько часов после работы «Капитал» Маркса. Представьте себе, кто сейчас на это способен? Ergo, создается идеология на нулевом напряжении, но эта идеология обладает стабилизирующей функцией, и этот стабилизационный механизм включается всегда в любой стране. И поэтому все страны на глазах становятся более консервативными.

• У вас был тезис об индустриализации интеллектуального труда и о превращении интеллектуальных работников в новый пролетариат. Если знать эти процессы и посмотреть на историю, что будет следующим этапом? Ведь у пролетариев был идеал построения коммунизма — а какой идеал должен быть тут?

• Получается, что добиваться изменений группами, как люди это делали раньше, сейчас невозможно?

• В жизни возможно все. Как люди сейчас добиваются изменений? Они составляют заявку на грант… ну и подают на веб-сайт различным фондам. Сколько денег дали, столько и преобразовывают.

• Почему нон-фикшн становится единственно возможной формой в искусстве? Почему никто не фантазирует?

Что такое информация? Oна у каждого своя, и если это не так, то это не информация, а искусство. Если мы возьмем эту концепцию Якобсона за исходную, то поймем, что сейчас искусство рухнуло потому же, почему рухнуло все остальное. А именно: раньше границы между фикцией и не фикцией фиксировались институционально. Например, на фабрике производились реальные вещи и полезная информация, а в музее висели фикции. Но сейчас разница между музеем и фабрикой стерлась и больше не существует. Вот вы хотите пойти в музей и обращаетесь на его веб-сайт. Веб-сайт сообщает вам — о чем? О реально происходящем в этом музее. Так же как если вы хотите выяснить, что производится на заводе Форда, вы идете на сайт, и вам говорят, что там производятся такие-то и такие-то машины. Что производится в музее? Выставки, лекции, экскурсии. Это все реальные события, а не фиктивные. Таким образом, само искусство становится реальным. Кстати, еще до того, как оно начало заниматься фактографией, искусство стало реальным во времена авангардистов. Смотришь на картину, видишь квадрат, и это квадрат и есть. Квадрат не является фикцией, это не изображение Борея, похищающего Орифию, где они оба являются фикциями. Если вы видите писсуар в музее, то это и есть писсуар. Радикальный авангард с начала XX века начал уничтожать разницу между фактическим и фиктивным. Перформансы, хеппенинги, временные выставки, кураторские проекты — все фактичны, и информация о них является фактической информацией о событии.

• Меня тут спросили, а что с того, что радикалы уничтожили статую шеду в Ираке, ведь есть копии в музеях, их миллион раз фотографировали. Зачем нам вообще нужны статуи, кроме научного интереса?

• Скульптуры действительно никому не нужны, чего нельзя сказать об их уничтожении. Интересны не сами скульптуры, а факт их уничтожения. Потому что когда, например, Маринетти и Малевич писали о том, что нужно уничтожить все музеи и все искусство, имеющееся в них, взорвать и сжечь, то этот акт разрушения не был осуществлен. В случае ИГИЛ мы фактически имеем феномен неоавангарда, просто под мусульманским прикрытием. Там есть все признаки авангарда: разрушение музеев, разрушение традиции — они же и мечети уничтожают, что менее известно, — а также характерная для авангарда черно-белая эстетика. Это попытка возрождения какого-то неоавангардного фундаментализма типа раннего Маринетти.

• А византийское иконоборчество не было явлением того же порядка?

• Оно стопроцентно было явлением того же порядка, и эти явления имели место многократно. К ним относится, например, Савонарола, как известно, или Кальвин. Когда я работал над выставкой, посвященной иконоклазму (иконоборчеству. — Прим.ред.), то видел иконы, которые многих сейчас обидели бы. У Христа были выколоты глаза, а у Богоматери вырезан живот. Это кальвинисты сделали. Уничтожение памятников советского прошлого в России и других восточноевропейских странах ничем по своей природе не отличается от разрушения памятников исламистами. Методы те же — бьют молотками, стаскивают с пьедестала. Вообще, возрождение иконоклазмa пошло из России, когда здесь Ленина сбрасывали, a переехало на арабский Восток благодаря американцам, которые посмотрели постсоветскую хронику и таким же образом сбросили памятники Саддаму Хусейну, когда захватили Ирак. Это стало иконой американского завоевания Ирака, а ИГИЛ, который поначалу субсидировался американцами против режима Асада, так же как «Аль-Каида» против советской оккупации Афганистана, просто апроприировал современный русский и восточноевропейский иконоклазм. Современный иконоклазм, как мне кажется, — это постсоциалистический феномен в основе своей.

• Кажется, что современное искусство гораздо слабее всего этого.

• А в искусстве вообще сейчас ничего не происходит. Искусство как специфическая сфера деятельности просто исчезла, заменилась странными формами поведения. Я всегда говорил моим коллегам, которые слишком увлекались Фуко (а он считал девиантные формы поведения сегодня невозможными, потому что раньше это были признаки святости, а сейчас людей за девиантное поведение сажают в сумасшедший дом), что на самом деле зa девиантные формы поведения перестали сажать в сумасшедший дом, потому что это слишком обременительно, и теперь они опознаются как искусство. Чем ты более девиантен, тем ты более художник.

• Но это ведь то же самое, что в начале XX века, когда все эпатировали.

• Да это то же самое, что было всегда, просто произведение искусства перестало производиться, а стало реликвией. Oтступление всей культуры назад к религии влияет и на искусство. Искусство потеряло статус фиктивного, но приобрело статус реликвии. Вот какой-то человек разбил окно, вот: а) фотография окна, б) видео, как он его разбивает, и в) осколки, — все это складывается в инсталляцию, которую можно продать и приобрести. В чем смысл этой инсталляции? Она отражает реальное событие, она является напоминанием об этом событии. Вот святой Екатерине отрубили голову. Вот голова, вот картина, как ей отрезают голову, вот нож, которым ee отрезали, — это напоминание о том, что происходит, когда девушки, вместо того чтобы выходить замуж, занимаются девиантными формами поведения.

• Но при этом люди продолжают искусством заниматься?

• Так людей ничем не проймешь, вы же знаете, что люди ко всему с ходу приспосабливаются.

• Сейчас в Москве все молодые художники происходят более или менее из одной компании.

• Это всегда так.

• Однако вот раньше был, например, сквот в Трехпрудном переулке; эти художники не прославились тем, что были прилежными студентами, они не ходили целыми днями на занятия. Сейчас художники менее богемны, они встречаются на лекциях. Это тоже относится к процессу замены фикции фактом?

Кто является производителем и потребителем интеллектуальных форм искусства? В принципе — это академия. Академия стала массовым явлением. Если вы посмотрите на США, речь идет о миллионах профессоров и десятках миллионов студентов. Это огромный резервуар производителей и потребителей. В каждом университете есть creative arts, это означает, что создана огромная машина производства и потребления. Сотни людей приходят на любую более или менее интересную лекцию. Кто все эти люди? Они из академии, которая представляет собой очень мощную социальную организацию. Если вы посмотрите на механизм функционирования культуры сейчас, увидите что high art весь ушел в академию, все поэты и писатели с претензиями — профессора. Вы можете заработать сейчас либо на рынке, но он очень коммерческий, либо вы преподаете.

Можно преподавать что угодно, терапию можно делать, как Марина Абрамович, то есть брать деньги с богатых людей, или можно преподавать в университете. Экономической и социальной базой высоких форм культуры стала исключительно академия. Если вы выходите на рынок, то вы не можете заключить никакого действительно выгодного договора на книгу, если вы до этого не были известным политиком или актером. Идея, что просто писатель что-то написал, это сейчас звучит странно. Ты должен быть в каждом доме до того, как ты начал писать.