Тутти: книга о любви — Олеся Николаева

Собаку пода­рил мне дру­же­ствен­ный архи­ерей, кото­рого я знала еще с тех пор, когда он был моло­день­ким иеро­ди­а­ко­ном. Тогда он был лавр­ским мона­хом и закан­чи­вал Духов­ную ака­де­мию, но его послали на послу­ша­ние в Пат­ри­ар­хию, где он «сидел на пись­мах» пат­ри­арха Пимена и поэтому жил в Москве, прямо там, в Чистом пере­улке. Двое суток он дежу­рил в при­ем­ной, а на тре­тьи его отпус­кали в Лавру, и по пути он заез­жал к нам, тем паче что жили мы неда­леко от Яро­слав­ского вок­зала, да и делал он это не столько по соб­ствен­ной воле, сколько по бла­го­сло­ве­нию старца Кирилла, послав­шего его к мос­ков­ским нео­фи­там, чтобы их воцер­ков­лять, вра­зум­лять и обра­зо­вы­вать, и моло­дой иеро­ди­а­кон взялся за это дело с горя­чим сердцем.

Он появ­лялся у нас с тет­рад­ками, в кото­рых были его кон­спекты ака­де­ми­че­ских лек­ций по дог­ма­ти­че­скому, нрав­ствен­ному и срав­ни­тель­ному бого­сло­вию, по пат­ри­стике, литур­гике, гомиле­тике, по исто­рии Церкви и даже по кано­ни­че­скому праву; и пока мы с ним пили за низень­ким жур­наль­ным сто­ли­ком чай, рас­кла­ды­вал их на коле­нях и зада­вал нам высо­ко­ум­ные духов­ные вопросы, на кото­рые мы с мужем немот­ство­вали и только недо­уменно пере­гля­ды­ва­лись и на кото­рые он сам же и отве­чал, время от вре­мени под­гля­ды­вая в свои записки. Полу­ча­лось, таким обра­зом, что, с одной сто­роны, он читает нам лек­ции, а с дру­гой – в то же время сам гото­вится к экза­ме­нам, ибо нет луч­шего спо­соба выучить пред­мет, как при­няться за его пре­по­да­ва­ние, и чем невос­при­им­чи­вее ока­жется уче­ник, тем лучше.

Ну, конечно, он не все время, пока сидел у нас, только и делал, что читал и читал лек­ции. Раз­го­вор наш забре­дал порой в такие дали, обша­ри­вая без­дны и воз­но­сясь горе, а то вдруг, словно меняя оптику и настав­ляя лупу, сосре­до­та­чи­вался на фак­тур­ных и шеро­хо­ва­тых подроб­но­стях доль­него мира. Время за этими собе­се­до­ва­ни­ями про­ле­тало мгно­венно, и наш друг порой спо­хва­ты­вался уже тогда, когда и на послед­нюю загор­скую элек­тричку торо­питься было бес­по­лезно. Но и в Пат­ри­ар­хию, где охран­ники запи­рали ворота в десять часов, воз­вра­щаться было немыс­лимо, и тогда уже он сми­ренно сидел у нас всю ночь до утра, отве­чая на наши порой каверз­ные вопросы – про гар­мо­нию на слезе ребенка, про вели­кого инкви­зи­тора и про миро­вое зло.

Это исчез­но­ве­ние моло­дого иеро­ди­а­кона по ночам, когда из Пат­ри­ар­хии он уже уехал, а в Лавру так и не попал, было заме­чено, взято на каран­даш и, в конце кон­цов, вме­нено ему в про­вин­ность, за кото­рую его отпра­вили обратно в мона­стырь, а на его место взяли дру­гого монаха. Но все это про­изо­шло уже потом, а пока он каж­дую неделю при­хо­дил к нам со сво­ими тет­рад­ками, дабы открыть нам тайны пад­шей чело­ве­че­ской души, кото­рую если и можно увра­че­вать, то лишь цер­ков­ными таин­ствами, при­ни­ма­е­мыми с тре­пе­том и бла­го­дар­но­стью, да еще, конечно, силой мило­сер­дия Божьего. «Сми­ре­ние, – гово­рил он, – вот чем только и может упо­ва­ю­щий на Гос­пода побе­дить лука­вого». Но именно этого у меня, как выяс­ни­лось, и не было, поэтому наш духов­ный настав­ник и друг то и дело меня сми­рял, обте­сы­вая, как угло­ва­тый камень, непо­дат­ли­вый и неподъемный.

Напри­мер, появ­ля­ется он у нас на пороге. Я говорю ему:

– Как мы рады вас видеть! Как хорошо, что вы к нам пришли!

– Я не к тебе при­шел и не к вам при­шел. Я при­шел к тво­ему мужу Володе.

Или так: подаю я на стол еду и говорю:

– Вот, попро­буйте, какой я вкус­ный салат сде­лала. И рыба – про­сто потрясающая.

А он, скром­ненько отве­дав, заме­чает тихонько:

– Салат как салат. Ничего осо­бен­ного. И рыба – обык­но­вен­ная. Есть можно, а так…

Или соби­ра­юсь я куда-нибудь стихи читать, а друг наш вече­ряет с моим мужем. И я, уходя, спра­ши­ваю их:

– Ну как, нор­мально я выгляжу? – в смысле: доста­точно ли по-взрос­лому, солидно. Потому что на меня, когда я несколько раз при­ез­жала на поэ­ти­че­ские выступ­ле­ния, писали доносы в бюро про­па­ганды худо­же­ствен­ной лите­ра­туры: мы, мол, про­сили вас при­слать к нам писа­тель­ницу, а вы нам какую-то дев­чонку впе­со­чили… Поэтому-то я и спра­ши­ваю их: ну как? А друг мой тут же ста­вит меня на место:

– Да никак. Не такая уж ты и красивая!

Сло­вом, рабо­тал он с нами духовно и худо­же­ственно, и если где обна­ру­жи­ва­лась какая-нибудь дис­про­пор­ция, отсе­кал лиш­нее и нара­щи­вал недо­ста­ю­щее. И вот я уже и не так гордо гля­дела, и ста­ра­лась глаза опус­кать почаще, и пыта­лась суту­литься, чтобы казаться пониже, и голос попри­глу­шила, пони­зив на пол-октавы.

Но бывало, что он, как муд­рый настав­ник, и послаб­ле­ния мне давал, и пере­дышку устра­и­вал, и даже под­бад­ри­вал на узком пути. Как-то раз на святки заехал он к нам из Лавры по дороге в Пат­ри­ар­хию, посмот­рел на меня радостно, празд­нично – на Рож­де­ство у старца поис­по­ве­до­вался, литур­гию отслу­жил, свет­лый, чистый. Захо­тел ска­зать мне что-то очень хоро­шее, доброе:

– Как же ты сего­дня хорошо выгля­дишь! Осо­бенно как-то. Да!

Я аж оне­мела от неожи­дан­но­сти. А он – с таким вдох­но­вен­ным чувством:

– Что-то ты сего­дня на Сера­фима Саров­ского похожа! При­ча­ща­лась, наверно?

Руча­юсь, это был луч­ший мона­ше­ский ком­пли­мент, кото­рый я когда-либо слышала.

Но это было еще не все. Он огля­дел нас сия­ю­щими гла­зами и спросил:

– А вы когда-нибудь были в рези­ден­ции патриарха?

– Нет, – отве­тили мы, оша­ра­шен­ные его пред­по­ло­же­нием, что мы могли там уже и побы­вать. – Да каким обра­зом? Да как это возможно?

– А хотели бы? – спро­сил он скромно. – Хотели бы посмот­реть, как пат­ри­арх живет, как он тра­пез­ни­чает, где он молится?

– Да, – тихо отве­тили мы.

– Ну хорошо, теперь будем ждать, когда откро­ется такая возможность.

А дело в том, что среди вся­ких зако­вы­ри­стых и под­час иску­си­тель­ных вопро­сов, кото­рые мы зада­вали нашему настав­нику, были и такие, ну – скольз­кие, с поли­ти­че­ской окрас­кой: почему Цер­ковь у нас участ­вует в совет­ской борьбе за мир, напри­мер. Почему среди свя­щен­ни­ков навер­няка встре­ча­ются такие, кото­рые сотруд­ни­чают с КГБ, почему пат­ри­арх Пимен мол­чит, когда вла­сти закры­вают храмы… Муж мой даже «Вели­ко­пост­ное письмо» Сол­же­ни­цына ему дал, где писа­тель обли­чает цер­ков­ни­ков в сотруд­ни­че­стве с без­бож­ной властью.

И он, любив­ший и нели­це­мерно почи­тав­ший пат­ри­арха, отве­чал, что его про­ти­во­дей­ствие без­бож­ной вла­сти про­ис­хо­дит не на каком-то там соци­ально-поли­ти­че­ском уровне, а на молит­вен­ном, духовном.