Владимир Сорокин СМИРНОВ (рассказ из сборника МОНОКЛОН, 2010)
Иван Петрович Смирнов, восьмидесятичетырехлетний, низкорослый, коренастый мужчина с несколько непропорционально длинными руками громко допивал чай, стоя на своей маленькой, тесно заставленной и заваленной всякой всячиной кухне и поглядывая в окно, когда в дверь ему дважды позвонили.
— Уже?!— воскликнул он, тряхнув большими очками с толстыми линзами, почти бросил недопитую чашку с отбитой ручкой на крошечный стол и заспешил в коридор.
На пороге стоял хорошо одетый, улыбающийся молодой человек:
— Иван Петрович, я за вами.
— Как же вы подъехали?! Я вас проморгал! Раззява, а?!
— Мы стоим на улице.
— На улице?! Правильно! У нас тут не проехать! Понаставили, а?! А я-то! А я-то! Пялюсь, пялюсь!
Иван Петрович рывком выдернул из двери ключи. Он разговаривал резко, громко, отрывисто, почти кричал, словно постоянно спорил с невидимым и могучим врагом.
Молодой человек, улыбаясь, подошел к лифту, нажал оплавленную окурками кнопку. Лифт раскрылся, молодой человек придержал исцарапанную и изрисованную дверь ногой.
Заперев свою дверь, Иван Петрович сунул ключи в карман, застегнул свой светло-серый пиджак, увешанный медалями, и бодро двинулся к лестнице.
— Лифт, Иван Петрович,— подсказал молодой человек.
— Ни-ни! Никаких лифтов!— закричал Иван Петрович, замахиваясь длинной рукой.— Пешком ходим — сердце холим! Лифт — для инвалидов!
Он затопал вниз по нечистым ступеням.
— Ну, вы даете…— усмехнулся молодой человек и поехал вниз.
Иван Петрович шагал, считая этажи, медали звякали в такт движению. На первом этаже он выхватил из своего почтового ящика рекламные бумажки, глянул, скомкал, швырнул в картонный ящик:
Выйдя из подъезда, решительно зашагал вдоль дома. Во дворе в этот час позднего утра не было никого, кроме неизвестной Ивану Петровичу женщины с детской коляской и трех спящих бездомных собак. Иван Петрович шагал, помахивая руками, привычно поглядывая по сторонам, заглядывая в окна. Его широкая голова с остатками коротко подстриженных седых волос сидела на широких плечах почти без шеи, нос был большим, как картофельный клубень, подбородок — маленьким, но упрямым, уши — большими, с тяжелыми белыми мочками. Толстые старые очки его бодро поблескивали на теплом августовском солнце.
Обогнув свой пятиэтажный дом, он увидел огромный, как корабль, белый автобус с темными окнами. Автобус показался Ивану Петровичу чуть не больше его дома. Возле открытой двери автобуса курил молодой человек.
— Крейсер просто, а?!— подошел Иван Петрович.
— Готовы к кругосветному плаванию,— улыбался, пуская дым, молодой человек.— Прошу на верхнюю палубу.
Иван Петрович поднялся по приятным, покрытым серой резиной ступеням. В автобусе, утопая в причудливых креслах, сидели ветераны. Почти всех их Иван Петрович знал или видел.
— Здравствуйте, товарищи!— выкрикнул он, подняв руку.
Ему вразнобой ответили.
Он сел на первое свободное место, рядом с бородатым стариком в светлой шляпе. Пиджак у старика тоже блестел медалями. Старик протянул ему костлявую руку:
— Приближено к боевой!
Старик и Смирнов засмеялись. Молодой человек вошел в автобус, дверь за ним закрылась. Он взял микрофон:
— Товарищи ветераны, все в сборе. Мы можем отправляться. У кого-нибудь есть вопросы? Или все ясно?
— Ясно! Все понятно! Читали уже! Знаем!
Иван Петрович тоже крикнул:
И в доказательство вытащил из кармана пиджака маленькую брошюру, помахал ею. На обложке брошюры была фотография человека с сосредоточенным лицом и шкиперской бородой. Фотографию пересекали круги и перекрестье красного прицела.
— А у меня вопрос!— поднялась чья-то рука.
— Слушаю вас,— сказал в микрофон молодой человек.
— Абсолютно. Он в своей квартире уже четвертые сутки безвылазно.
— Не выходит. Стыдно ему,— усмехнулся молодой человек.
— У таких — ни стыда, ни совести…— пробормотал кто-то.
— А я думал, что его там и нет!— не унимался дребезжащий голос.
— Индюк тоже думал!— завертел головой Иван Петрович.— Сказано же вчера еще — там! Там, гадина!
— Он там, там…— серьезно кивнул бородой его сосед и развел руками.— А иначе — зачем ехать?
— Там, там…— послышалось с разных мест.
— Вопрос закрыт,— улыбнулся молодой человек.— Поехали!
— Поехали!— ответили ветераны.
Автобус заурчал, мягко тронулся и поехал по улицам городка. Иван Петрович с удовольствием разглядывал родной городок, сидя в уютном кресле.
— Пять «тигров»,— покачал головой его сосед.— А у нас — 193!
Иван Петрович громко рассмеялся:
— Пять «тигров»! Почему не один, а?! Почему не один?!
Он толкнул бородатого в бок.
— Да. Почему, спрашивается, не один?— придержал шляпу сосед.
— А потому что — заплатили!— поднял короткий и широкий указательный палец Иван Петрович.
— Потому что заплатили,— закивал бородатый.
— Платят! Еще как!— согласились сзади.
— И будут платить!— Иван Петрович стукнул кулаком по подлокотнику.
— Будут платить,— согласился сосед.
— Пока стоит Россия — будут платить!
— Будут, будут. А как же?
— А вот, когда России не будет,— угрожающе повел головой Иван Петрович,— тогда платить пе-ре-станут!
— Там все рассчитано.
— Они платят, когда им надо. Когда есть политический заказ.
— Конкретный, а как же… там все конкретно: сколько, кому и за что…
— Они рассуждают как,— бородатый ветеран взялся за свои колени.— Нацелимся в Сталина, а попадем в Россию.
— Правильно! Целься лучше, кидай дальше!
— Будут платить, будут все проплачивать…
— А у них уж все давно пропла-а-ачено,— раздался певучий голос сзади.
— Деньги не пахнут!— выкрикнул Иван Петрович.
— Но не все продается,— кивнул бородатый и ткнул себя в грудь пальцем так, что звякнули медали.— Вот это не продается!
— Не продается!— тряхнул головой Иван Петрович и тут же поправил очки.
Дорога до Москвы заняла почти полтора часа. Сосед Ивана Петровича успел даже вздремнуть, открыв рот. Но сам Иван Петрович ехал, бодро поглядывая по сторонам. Когда автобус доехал до Профсоюзной улицы, был уже первый час.
Свернув на улицу Кедрова, автобус проехал немного и встал.
Молодой человек снова взял в руки микрофон:
— Мы на месте. До дома Ткача — пять минут хода. Подъехать туда мы не можем — все должно происходить естественно, так сказать. Вы смените группу ветеранов, которые там стоят с утра, они поедут домой. Значит, товарищи, стоим ровно два часа. Если кому-то станет плохо — за углом дежурит реанимобиль. Баннеры, то есть плакаты вам раздадут… да, чуть не забыл! Я просил вас подумать о кричалках. Подумали?
— Подумали! Я подумал… Есть одна…— раздалось в салоне автобуса.
— «Ткач — рвач»!— выкрикнул один из ветеранов.
— Уже есть, но ничего страшного,— одобрил молодой человек.— Еще?
— А можно просто — «Ткач — палач»?!— выкрикнул Иван Петрович.
— Он не палач,— сделал серьезное лицо молодой человек.— Он фальсификатор истории Великой Отечественной войны. Мы должны быть точны в определениях.
— Правильно! Перегибать не надо,— сказал бородатый.
— А то еще в суд подаст, за клевету!— крикнул кто-то сзади, и все засмеялись.
— Еще кричалки, товарищи?— молодой человек обвел салон взглядом.
— Не очень понятно. Насморк — не преступление. Еще?
Сзади поднялся высокий старик с угрюмым, вытянутым лицом, кашлянул и продекламировал глухим низким голосом:
Я фальшивому ТкачуПрямо в харю прокричу:— Вот пришла тебе пораУбираться в США!
— Супер!— захлопал в узкие ладоши молодой человек.
— Это Потапов, он же поэт, известный поэт,— завертел головой бородатый.
— Молодец, Потапов! В точку!— резко и громко хлопал Иван Петрович.
— В самое оно!— выкрикнул кто-то.
— Замечательно, товарищи,— поднял сжатый кулак молодой человек и сделал знак водителю.
Двери автобуса открылись.
— Пора!— скомандовал молодой человек и вышел первым.
Ветераны стали покидать автобус. Иван Петрович спустился сразу вслед за инструктором. Тот подождал, пока спустятся остальные, кивнул и, указав рукой направление, двинулся вперед.
Они пошли дворами, не торопясь. Молодой человек все время оглядывался: не отстал ли кто? Потом ему позвонили на мобильный, и он что-то напряженно-недовольно объяснял, доказывал, слегка наклоняясь вперед и тыча себя в грудь тонким пальцем.
Когда группа вошла в нужный двор, все увидели таких же пожилых людей с медалями и плакатами, стоящих возле подъезда восьмиэтажного кирпичного дома. К молодому человеку сразу подошли двое других молодых людей, что-то быстро сказали, тот кивнул. Один из молодых людей сделал знак рукой стоящим у подъезда. Они сразу оставили свои плакаты, пошли за ним и вскоре свернули за угол дома. Молодой человек, приехавший на автобусе, подвел ветеранов к подъезду.
— Товарищи, возьмите плакаты,— указал он на прислоненные к лавочке плакаты.
Ветераны разобрали их. На некоторых плакатах было то же лицо со шкиперской бородой и красными надписями «Позор фальсификатору ВОВ!», на других — просто надписи: «Арсений Ткач — фальсификатор ВОВ!», «Руки прочь от нашей истории!», «Позор фальсификаторам!»
Один из молодых людей дал ветеранам громкоговоритель. Кратко посовещавшись, они отдали его поэту-фронтовику Потапову. Тот повторил свое стихотворение. После чего все закричали наперебой, глядя в два окна на шестом этаже, где располагалась квартира Ткача. Окна были глухо занавешены.
— Позор Ткачу! Позор!— кричал Иван Петрович, потрясая кулаком.
— Убирайся в Америку!— выкрикивал бородатый.
В мегафон кричали по очереди. Два молодых человека стояли рядом и раздавали редким прохожим листовки, в которых была кратко изложена история фальсификации Курской битвы военным историком, доктором исторических наук Арсением Ткачем.
Так продолжалось больше часа.
Некоторые прохожие задерживались, заводили разговоры с ветеранами. Те растолковывали им цель своей акции. Старик в очках и в мундире майора артиллерийских войск обстоятельно объяснял двум женщинам, молодой и пожилой:
— 12 июля 1943 года состоялось величайшее танковое сражение под Прохоровкой, в результате которого наши танкисты остановили наступление немцев на южном фасе Курской дуги, что повлияло на весь исход Курской битвы, этой величайшей битвы в истории человечества, решающей битвы, так сказать, в которой немцы хотели взять реванш за поражение в Сталинграде. После этой битвы советские войска перешли в контрнаступление, разгромили 30 немецких дивизий и освободили города Орел, Белгород и Харьков. Сталинград и Курская битва сломали, как говорится, фашистам хребет раз и навсегда. А человек, живущий вон в тех окнах,— старик показал пальцем на окна шестого этажа,— утверждает, что во время сражения под Прохоровкой немцы потеряли всего пять танков, а мы — 193! То есть в 38 раз больше, чем немцы!
— Пять танков…— женщины переглянулись.— Но это как-то маловато…
— Маловато!— улыбнулся золотыми зубами старик.— И нам, ветеранам, кажется, что маловато. А вот доктору исторических наук Ткачу так не кажется. Он написал об этом не одну статью, он выступает на международных конференциях, разъезжает по миру и лжет, лжет, лжет. А как вы думаете, сколько мы потеряли убитыми в Великую Отечественную?
— Миллионов двадцать?— неуверенно спросила молодая у пожилой.
— Двадцать вроде,— кивнула та.
— Нет, дорогие женщины!— покачал головой старик.— Сорок три миллиона! Не хотите?
— Сорок три? Многовато чего-то…— усмехнулась пожилая.
— А Ткачу не кажется, что многовато.
— А зачем он это делает?
— Вот мы и хотим разобраться — зачем!
Один парень с велосипедом долго не понимал сути происходящего и повторял:
— Ну, а все-таки, чё он такого сделал?
Иван Петрович резко протиснулся к нему, строго поднял свой короткий палец:
— Он обосрал Великую Отечественную! Обосрал, обсирает и будет обсирать, если его не остановить! Понял?
— Понял,— кивнул парень и поехал прочь.
Некоторые из ветеранов стали уставать и по очереди отсиживались на двух лавочках. Но Иван Петрович не устал, а наоборот — взбодрился: он кричал, энергично беседовал с ветеранами, разъяснял прохожим, прохаживался по двору с таким видом, словно вырос в нем.
Вдруг балконная дверь квартиры Ткача отворилась, и на балкон вышел сам Ткач. Ветераны оживились, закричали, заулюлюкали, затрясли плакатами.
— Не выдержал гад!— победоносно и зло рассмеялся Иван Петрович, набрал в легкие побольше воздуха и, сжав кулаки, протяжно закричал.— Позо-о-о-ор!
— Позор!— отрывисто выкрикнул стоящий рядом старик-майор.
— Позо-о-о-о-ор!— протяжно, что есть мочи, прокричал Смирнов.
В руках Ткача появился плоский прямоугольный предмет. Он повернул его, и в предмете сверкнуло солнце: зеркало. Ткач навел зеркало на толпу ветеранов. Большой солнечный зайчик пополз по ветеранам. Они стали отворачиваться, закрываться руками или плакатами. Поэт-фронтовик выхватил у кого-то мегафон, заговорил в него своим глухим голосом:
— Убирайтесь из нашей страны, господин Ткач! Вам тут не место! Вы нагадили в святой колодец нашей Победы! Убирайтесь к вашим заокеанским хозяевам!
— Убирайся! Вон! Двурушник! Подлец!— закричали ветераны.
Иван Петрович выступил вперед из толпы и закричал громче всех:
Ткач навел на него солнечный зайчик. Ослепительный свет засиял в толстых линзах очков, затопил глаза Смирнова. Но он не закрылся, не отвернулся:
— Свети! Свети, гад! Свети!
Свет солнца наполнил глаза Смирнова. Он раскрыл их сильнее, словно желая всосать в себя всю мощь солнца:
— Свети! Свети! Свети, трус! Свети, предатель!
Ткач светил ему в лицо. Несколько долгих минут продолжалась эта дуэль. Потом Ткач опустил зеркало и ушел с балкона. Его проводили криками и улюлюканьем.
Иван Петрович продолжал стоять, повторяя:
— Свети! Свети, гад! Свети!
Он ничего не видел, в глазах плыли красные сполохи. Его взяли под руки молодые люди:
— Мне хорошо! Мне отлично!
Иван Петрович шагнул, но оступился, не видя ничего. Его ноги в старых ботинках заскребли по асфальту:
Его подвели к лавочке, усадили. Он заворочался, крутя головой и тараща невидящие глаза, но вдруг обмяк и повалился на сидящего рядом ветерана. Тут же подъехал реанимобиль, Ивана Петровича внесли внутрь, отъехали за угол.
— Обморок от перевозбуждения,— объяснил врач молодым людям, обследовав Ивана Петровича.— Сердце в порядке. Полежит немного и оклемается.
И правда, вскоре Иван Петрович пришел в себя. Ему сделали пару уколов, отвезли к автобусу. Он сам поднялся по ступеням, сел в пустом автобусе. Водитель дремал в своем кресле.
Иван Петрович сидел, глядя в окно. Посидев так минут пятнадцать, он встал, вышел из автобуса. И пошел по улице Кедрова. Потом свернул и пошел дворами, мимо какой-то новостройки, мимо гаражей и детской площадки. Он шел, привычно помахивая своими длинными руками, поглядывая по сторонам. Остановился, увидев, как на автотранспортер затаскивают ржавую «Волгу» с разбитым лобовым стеклом и спущенными шинами.
На невысокую бетонную стенку возле мусорных контейнеров сел голубь.
— Во как!— подмигнул Иван Петрович голубю, кивнув на «Волгу».
Голубь тихонько заворковал.
Иван Петрович двинулся дальше, минуя дворы, пересек улицу и вышел на просторную площадь. На ней стоял большой новый супермаркет, справа от которого таджики укладывали асфальт.
Иван Петрович уставился на супермаркет. Вход его был убран гирляндой из синих и красных шаров, под которой желтела надпись: «МЫ ОТКРЫЛИСЬ!»
— Мы открылись!— согласно кивнул Иван Петрович.
Постоял. Двинулся к супермаркету. Стеклянные двери разъехались перед ним, он вошел в супермаркет. Внутри было просторно, светло и пахло новым. Одинокие покупатели бродили с тележками между длинных, уставленных продуктами стеллажей.
Иван Петрович взял тележку и повез ее по чистому новому полу супермаркета. Прошел овощной и фруктовый отдел, постоял возле соков, читая названия. Двинулся дальше, миновал стеллаж с крупами и макаронными изделиями, остановился возле длинного стеллажа консервов.
— «Золото Балтики» — прочитал он надпись на банках со шпротами.— Во как!
Одобрительно кивнул, двинулся дальше. Увидел витрину мясного отдела, подошел.
— Здравствуйте,— улыбнулась ему высокая продавщица.
— Здравствуйте!— тряхнул очками Иван Петрович.
— Чем могу помочь?
Иван Петрович разглядывал мясо, двигаясь вдоль витрины, читал:
— Есть и говяжий, и свиной, и куриный,— продавщица двигалась параллельно, поглядывая на медали Ивана Петровича.
— Во как!— одобрительно мотнул головой Смирнов.
За мясным отделом начинался колбасный.
— Колбаса!— остановился Иван Петрович.
— Колбаса,— улыбаясь, остановилась продавщица.
— Так,— вздохнул Смирнов, поправил очки.— И сосиски.
— И сосиски. Вы какие сосиски любите?
— Вот они, перед вами.
— 360 рублей килограмм.
— Сколько вам завесить?
— Мне? Завесь-ка мне…— он задумался.
— Нет,— мотнул он головой.— Завесь сто девяносто три сосиски.
— Сто девяносто три?
— Сто девяносто три!— кивнул он.
— Как скажете,— шире заулыбалась продавщица.
Она достала ворох сосисок и принялась считать. Иван Петрович стоял, вперившись в витрину. В ворохе сосисок не хватило, продавщица прошла в белую дверь с круглым окошком.
— Брауншвейгская,— наморщил лоб Иван Петрович.— Во как!
Продавщица вернулась с новым ворохом сосисок, стала считать дальше.
— Брауншвейгская,— покачал головой Иван Петрович и слегка присвистнул.— Мда…
— Ровно сто девяносто три сосиски,— закончила продавщица.— Это будет восемь килограмм, четыреста двадцать граммов. Вам в один пакет или лучше — в два?
— Можно…— пробормотал Иван Петрович, напряженно разглядывая витрину с колбасами.
— Я сделаю в два пакета, чтобы удобнее было.
Продавщица упаковала сосиски, передала ему два увесистых пакета. Он принял их, поставил в тележку.
— Что еще?— спросила продавщица.
— Еще… а вот этой… брауншвейгской.
Она молча достала пять палок брауншвейгской колбасы, взвесила каждую в отдельности, налепила чеки, передала Смирнову. Он укладывал колбасу в коляску рядком, аккуратно.
— А… ничего…— тряхнул он очками и повез тележку дальше.
Проехал молочный отдел, свернул и оказался в тупичке, где висел большой плакат: собака и кошка, едящие из одной миски. Стеллажи в тупичке были уставлены кормами для животных. Девушка в белом халате перекладывала пакеты с сухим кормом из тележки на стеллаж. Разглядывая стеллажи, Иван Петрович подъехал ближе к девушке. Она оглянулась на него и тут же отвернулась, продолжая работу, наклонилась, запихивая пакеты на нижнюю полку.
Иван Петрович взял палку брауншвейгской колбасы и со всего маха ударил девушку по шее. Девушка рухнула на пол.
— Во как…— пробормотал Иван Петрович, глядя на неподвижно лежащую девушку.
Сосредоточенно жуя губами, он постоял несколько секунд. Потом поправил очки, наклонился и осторожно положил колбасу девушке на спину. Взял из тележки четыре палки брауншвейгской и положил их на спину девушке рядом с первой палкой, аккуратным рядком.
Повернулся и повез тележку прочь из закутка. Довез тележку до касс. Кассирша приняла один пакет с сосисками, потом другой, посчитала:
— Три тысячи двадцать четыре рубля, сорок четыре копейки.
— Во как!— Иван Петрович поднес к лицу кассирши кукиш.
Та оторопело уставилась на кукиш, перевела взгляд на Смирнова и на его медали.
Смирнов подхватил пакеты с сосисками и двинулся к выходу. Кассирша встала, открыла рот. Два охранника на входе что-то бурно и со смехом обсуждали, один показывал другому на пальцах какую-то фигуру. Кассирша сокрушенно покачала головой, вздохнула, поднесла ладонь ко рту, наклонилась. Из ее рта на ладонь вывалилось небольшое серовато-коричневое яйцо.
— Не могу делать раскол сразу!— чуть не плача произнесла кассирша и покачала головой.
Один из охранников, рыжеволосый, с мужественно-жестоким лицом вдруг как-то засуетился, зашептал, голова его затряслась, он выхватил из кармана раскладной нож и с силой полоснул себе им по левой руке, шепча что-то. Другой охранник закрыл лицо ладонями и издал резкий, глубокий гортанный звук.
Смирнов шел к охранникам. Движение его замедлилось. Он переставлял ноги так, словно оказался в жидком стекле. Старые ботинки его с величайшим трудом отрывались от пола и плыли вперед, словно устаревшие десантные корабли на воздушной подушке.
По залу супермаркета затяжно, зависая в воздухе, запрыгали покупатели. Полная женщина в ярком платье, зависнув в долгом прыжке, разрывала ковригу пшеничного хлеба и торжественно-радостно метала куски в других покупателей. Они не уворачивались от этих кусков: лица их были преисполнены блаженством, радостные слезы текли и медленным дождем разлетались по залу.
Смирнов шел к охранникам.
Какой-то усатый, лысоватый мужчина намертво вцепился в спину десятилетнему мальчику, подпрыгнул вместе с ним и, рыча и плача, медленно, но со страшной силой протаранил мальчиком холодильник с охлажденными безалкогольными напитками. Голова мальчика, сокрушив стекло, стала давить разноцветные бутылки, содержимое которых замедленно брызнуло энергичными струями. Кровь и мозг мальчика соответственно распределялись по этим струям.
Смирнов шел к охранникам.
В рыбном отделе невысокая продавщица торжественно подняла свою напарницу над собой на вытянутых руках и с протяжным, распадающимся на долгие звуки криком обрушила ее на витрину с рыбой. Напарница, замерев от восторга, замедленно скрестила худые руки на груди, благодарно прикрывая глаза. Разорвав на ней халат, брюки и трусы, продавщица схватила живую стерлядь и с невероятной силой и нежностью стала запихивать ее во влагалище напарницы.
Смирнов шел к охранникам.
Старушка с палочкой, мощно оттолкнувшись ею от пола, медленно-сосредоточенно перелетела через стеллаж с крупами и макаронными изделиями и зависла над мясным отделом. Здесь ее уже ждала коротко стриженная продавщица с двумя длинными ножами в руках и торжественной песней без слов. Предупредительно зажав свою палку зубами, старушка снизилась, подставляя спину продавщице. Радостно воскликнув, продавщица всадила ножи в спину старушке, толкнула ее изо всех сил, направляя в винный отдел. Терпеливо застонав, та с напряженно-потенциальной угрозой поплыла по залу, накапливая энергию. Соприкосновение старушки с рядами винных бутылок было грандиозно: темно-красным взорвалось, брызнуло, разлетаясь множеством капель и осколков.
Смирнов шел к охранникам.
Молодой человек в очках, подпрыгнув к самому потолку, яростно целовал свои ладони. Его дальняя родственница, стоя на коленях, с пением и молитвой метала в него стеклянные банки с баклажанной икрой. Чудесным образом минуя молодого человека, банки медленно разбивались о потолок, осыпая молящуюся своим содержимым. Молодой человек, не замечая этого, страстно целовал свои ладони, шепча им тайные, необходимые слова, идущие из самого сердца.
Смирнов шел к охранникам.
Смуглолицая и черноволосая уборщица, сорвав с себя одежду, торжественно надела себе на голову синее пластиковое ведро и принялась прыгать по залу затяжными кошачьими прыжками. Угрожающе-торжественный вой слышался из-под ведра. Словно подгоняя себя, она громко выпускала газы в такт своим размашисто-смелым прыжкам. Какой-то седоволосый, но моложавый покупатель гонялся за ней, тщетно пытаясь пометить ее куском охлажденной говядины. От восторга и недоумения он так скрежетал зубами, что они крошились, осколки сыпались и прилипали к свежему мясу.
Смирнов шел к охранникам.
Две фасовальщицы с восторженным пением покинули свое помещение, прихватив большой кусок сала и вырванную ими батарею парового отопления. Разбежавшись, одна из них бросилась на пол, подложив под себя сало. Другая вспрыгнула ей на спину, подняв батарею над головой. Используя инерцию своих тел и скольжение сала, фасовальщицы поехали по полу по направлению к кассам. На подъезде фасовальщица метнула батарею в коленопреклоненного покупателя. Батарея снесла ему полголовы, забрызгав мозгом спину той самой кассирши с яйцом.
Смирнов шел к охранникам.
По-прежнему держа на ладони серо-коричневое яйцо и совершенно не обращая внимания на стекающий по ее спине мозг покупателя, кассирша вытащила из волос медную шпильку и стала бережно трогать ею яйцо, всхлипывая и бормоча:
— Раскол… раскол… быстрый раскол… нужный всем нам раскол…
Но яйцо и не думало раскалываться.
Смирнов поравнялся с охранниками.
Рев и восторженные крики разнеслись по супермаркету. Рыжий охранник театрально взмахнул своей порезанной левой рукой. Кровь его попала на лицо Смирнова.
— Во как!— одобрительно кивнул очками Смирнов, не останавливаясь.
— Раскол, раскол, быстрый раскол, хороший раскол…— бормотала, плача, кассирша.
Рыжий охранник театрально тряс окровавленной рукой, восторженно шепча что-то. Его напарник, по-прежнему закрыв лицо руками и слегка присев, издавал горлом резкие, отрывистые звуки. В супермаркете пели, плакали и молились.