В продолжение постов про Уфу
А это скорая застряла. Не во дворе, а на улице, на дороге общего пользования.
И это не двор, а улица Рабкоров)
Просто еще одна скорая)
Типичный уфимский дворик
А этот не доехав до дома посреди ночи, сказал "Ну вас нахер" и ушел домой спать.
Мусоровоз, который не смог. Третий день подряд.
А здесь был тротуар. Теперь люди ходят просто по дороге
Ничего особенного, просто сход лавины в одном из дворов
А вот так выглядят сходы лавин с крыш
А теперь, Господи, благослови Ялалова, благодаря его мудрому решению начались массовые наводнения, хотя снег по сути еще и не начал таять. И это кроме двух прорывов труб на прошлой неделе и затопления нескольких улиц с последующим образованием льда и кучей аварий.
Боже, храни Ялалова! У меня всё.
я просто оставлю мнение пресс секретаря уфимского горсовета здесь
Я сам из Уфы, тут действительно жопа. Но, мне интересно как обстоят дела в других городах нашего славного Башкортостана. Жители Стерлитамака, Кумертау, Салавата и других городов Башкирии, отпишитесь, интересно)
ялалов сукин ты пидарас, убирай уже снег гнида!
Ничего себе брейкданс на Весте
По началу хотелось сказать "А хуле тут такого, у всех так!", но пролистав весь пост понял, что далеко не везде. Держись Уфа!
Мне кажется не нужно об этом беспокоиться. Путин его скоро уволит, а первому каналу расскажут, какой он был хороший, столько всего сделал для региона, а это всего лишь кадровые перестановки. Вы можете уже сейчас начинать умываться этим весенним гавном
В черниковке ситуация еще хуже, на некоторых дорогах образовались ледяные барханы сантиметров 50 высотой, с учетом того, что от двухполосных дорог осталось, в лучшем случае, полторы полосы, то объезжать эти новообразования приходится по очереди. Путь до работы натурально превратился в трофи-рейд!
Нижегородка вроде как тоже поплыла =)
принем такого не было
Не вижу недовольных лиц у Администрации Уфы и куче писем возмущённых жителей Уфы в органы Прокуратуры или иного надзора,
значит всё всех устраивает.
если есть желание могу запилить мини блог про уфимские дороги и дворы, в реале. Кстати, о том как уфимцы поддерживают друг друга, и это вошло у нас в привычку (вожу штыковую, совковую лопату) ну позор администрации.
В Смоленске ситуация не лучше, дорог вообще нет P.S Фото взяты из городского автопалика вк
вспомнил похожий пост одного товарища, расчитывающего кол-во камазов, выезжающих со снегом, в минуту, что бы соответствовать статистике по уборке снега, приведённой мэрией . товарищи, кричащие с пеной у рта, что мол, всё хорошо, и нехер наезжать на коммунальщиков, вы где?
Печально конечно, что легковушки застревают, но в дворах моего города застревают УАЗы и Уралы, а обычные машины даже не пытаются туда суваться.
Вы госдолг США видели?
Когда-то у меня был Цивик и на нем была проблема проехать по дворам и нецентральным улицам (из-за накатанной колеи) славного города Нижнего Новгорода. Теперь у меня старенький Паджеро и та же проблема. Улицы слишком узкие (плохо чистят, оставляют много снега на обочине), чтобы на них разъехался Паджеро и газелька. Приходится запрыгивать в сугроб, чтобы размянуться.
Что не говори, с Рахимовым такого точно не было.
Ну элементарно ждут, когда само растает. А бюджетные деньги, выделенные на расчистку улиц, попилят. Это во многих городах так.
Классическая отмазка администрации нашего (и не только) города - А смысл убирать снег, если весной он все равно растает.
че за тачка тянет скорую ?
У меня в Екб такая же залупа на улицах, это как-бы нормально для РФ, никогда по другому не было и наверное не будет.
Где кончаются дороги, там начинается Россия. (((((. В Москвабад бы такое. Ну или таджиков вам выслать в город, в помощь. Вот они ох. ют))
Честно говоря не вижу тут именно мэра вины. Тут 90% коммунальщики. Если у Вас в тарифах нет вывоз снега, тогда сами лопаткой
я думала у нас в Саратове с дорогами беда. О Боги как я ошиблась)))Как так то?В столице республики и такой пистец? тем более в Башкирии.
заяву + фоточки в прокуратуру.
В среду застряла раза, в четверг- один раз, теперь во дворы стараюсь не заезжать
Это наш мер кстати! Ялалову привет)
У на в Волгограде что снег, что не снег. а дороги такие же как у Вас в снег
Да, вот из-за такой фигни,я и пересел на SUV. Зато никаких лопат в багажнике в пределах города. Клиренс и ход подвески решает.
Я вот дальше Черниковки не выезжаю конечно пока - ну его нахрен. Но - Первомайская почищена, Невского почищена, Кольцевая почищена (да полторы полосы но хотя бы что то), Донского более-менее ехать можно - а вот Инициативная - по пути на работу - полное гуано. Будто после бомбежки. Я там еду с 20км/ч и то еле-еле - боюсь подвеску навернуть. И то - вечером с работы выезжаешь - пробка. Фуры буксуют, застревают и прочая херня. А что анчнется когда вся эта херня таять будет - хз пешком снова буду ходить.
мой первый коммент! читаю нас 5 лет, но бомбануло. счастливый обладатель passat cc, клиренсом 14 мм, я заебся(4 года я выравниваю диски, каждый сезон на 8 т.р.) в последний год под порвал 2 покрышки стоимость 20 тр. просто на весенних ямах, ладно. смирился). Уф сейчас февраль, зима. ИИИИИИИИИИИИИ. сцкаааааааа в Уфе +3, дороги поплыли. слева сугроб 2 метра, снизу асфальт голый. ок. Но сука почти смытый.. ок. ой бомбит. не могу. бомбит пукан не могу. ценреальная улица. на нах, нет покрышки.. а почему мой друг---- а улица то вся затоплена, дыры глубиной в пол метра, позор мерии. пооооооззззорррииииииищееееееее. ЖДИТЕ ВЕСНОЙ СИПАЙЛОВО.
Пора Ялалову на личную уборку во главе начальников по уборке снега в городе, пусть пример покажет!
В Перми та же жопа в этом плане. Но зато, то ли денег на посыпать песком улицы не хватило, то ли еще чё, но факт — щас оттепель, а в городе чистота — хоть купайся в лужах) Сильно утрирую конечно, но не сравнить с прошлыми годами.
По новостям смотрел репортаж, что в черте города вывозят снег, то есть туда где нельзя. Спрашивают у главы ЖКХ по советскому району (далее Г - глава, К - корреспондент), почему мол вывозят, есть же специальные площадкиГ - ну мы не можем организовать охрану территории, вот и возятК - так жители которые внизу это оврага живут, говорят, что это возит городГ - вот одним надо, чтобы снег вывозили, другим это не нравится, потерпите две недели, начнется оттепель мы начнем рвзрыхлять снег
Совсем охерели эти власти. У нас управляющая компания со двора чистит снег, вот проблем нет. А с другой стороны дома территория города, которую чистить должны ЖКХ или кто там, но ниразу их техники там не видел, по просьбам жителей, там чистила УК.
Репортаж смотрел 24 февраля на UTV
Ух а весной начнется еще пиздец с лужами, у нас же даже стоков нормальных нет. И задумываются об этих самых стоках как бы вы думали, когда? ну конечно) когда начинает подтоплять. Суки, мрази, ворье поганое, прям истинные враги нашей страны
Главное что бы его зам не стал новым мэром если что)
Что, черт возьми, у вас там происходит?
я такой тест каждый раз на Passo делал, объезжая пробку во Владивостоке
яндекс директ на высоте)
Да ладн вам жаловаться. Скоро весна, всё и так растает.
По двум первым превью видео, пока не прочитал, о чем пост, подумал, что опять скорую не пропустили.
Уфимцы, напомню пару решений администрации города. Монтаж плиток для слабовидящих на перекрестках зимой, в - 25. Мало того, что клеили эти плитки на застывший бетон (половину переделывали весной), так они ещё и скользкие зимой. Гениально. А тюльпаны? Красиво, стильно, дорого. Это учитывая дефицит бюджета после саммита. А просьба , после вышеозначенного саммита помочь городу финансово, помните? По-моему ещё одно гениальное решение. Теперь решение не вывозить снег. Экономия, чо. Ещё и премию получит, как эффективный ситименеджер. Печально все это.
хороший дядька этот мэр, беспардонный!)
У нас в Челенах так же было после нового года.Сейчас хотя бы трактора выезжают
Так у нас на острове ещё шикарно все с дорогами как я погляжу.
Скорая и значительно больше весит, чем седан
https://youtu.be/g-5q0xUkrk0 ничего особенного, просто чувак плывет на лодке в Уфе)
Знаете почему в Новосибирске много крузаков, внедорожников, кроссоверов и просто машин с вд? Да у нас всю жизнь такой мэр, вне зависимости от ФИО, а погоде наплевать на администрацию, поэтому спасение утопающих дело рук самих утопающих. Вы просто быстро привыкли к хорошему (сарказм)
Я Уфимец. У нас в проулке не чистят снег вообще (метров семьдесят) и я каждый раз чищу его после снегопадов. Я не защищаю Ялалова. Но аффтор красавецЪ. Не удивлюсь если аффтор поста и автор вилео "И это не двор, а улица Рабкоров)" один человек. Двадцать минут сидеть в машине и снимать видео как люди буксуют, ради лайков. Деби.. бл. Нормальный человек просто подошел бы и помог. И ведь кто то снимает как буксует скорая, думая, какой крутой сюжет и нету мысли выйти из дома, машины. и помочь.
Смотрите во всех дворах России, с февраля по май.
пост отдаёт хохляндией, где тоже виноват один человек.
Как жителю Сибири все это нытье уфимцев совсем не ясно, как будто снега никогда не видела. Учитесь ездить и трезво оценивайте где пройдет ваша машина, а то совсем изнеженные стали.
И? В соседнем Кирове к этому уже привыкли, у нас чистят тоже только более-менее центральные улицы и дворы, где ТСЖ. А также отдельные районы, где очень активные жители и им легче почистить, чем потом по шапке получать сверху. А любая второстепенная улица с учетом припаркованного транспорта тоже превращается в одностороннюю, причем это ещё норм, бывает что тупо не проехать. И да, в этом году снега очень много во всем поволжье, я тут позавчера на дачу ездил, снега до верха заборов, давно не помню чтобы столько снега было.
Снег потому что зима
Журналисты пять часов возили в коляске "мальчика Мишу"
Авторами клипа стали журналист и администратор паблика Елена Налимова и ее коллега Роман Дрякин.
"Я просила прислать адреса самых непроходимых заснеженных улиц. Мы взяли с собой детскую коляску и мальчика Мишу.
И попытались проехать по городу.
Пока мы осилили только центр. Но даже на него у нас ушло пять часов. Это были часы с риском для жизни и здоровья - Миша устал, преодолевая снежные завалы, и его чуть не покусали", - написала Налимова.
Лирический герой в коляске, управляемой Еленой Налимовой, с трудом преодолевает снежные завалы на улицах Радищева, Советская, Мичурина и Шевченко.
И все же в отдельных локациях Мише было комфортно: у проходной областного правительства, депутатского центра партии "Единая Россия", рядом с мэрией и администрацией Октябрьского района.
"В будущем планируем продолжить прогулки с Мишей по самым интересным местам города. Зовите! Миша будет рад", - иронизируют создатели.
Столкновение на соревнованиях
В Уфе в одном из заездов Командного чемпионата России 2022 года по мотогонкам на льду произошло столкновение между двумя одноклубниками: Василием Несытых и Никитой Тарасовым.
Тарасова срочно доставили в больницу для оказания помощи медиками, Несытых же смог продолжить гонку и провёл её в полном объёме.
На трассе Уфа - Оренбург
Не мое, товарищ прислал. Новости говорят, что в дтп попало 22 машины, один человек погиб.
Прогулка по Уфе
Зимовка большой белой цапли в Уфе
Большая белая цапля стала новым видом для Уфы совсем недавно - 15 апреля 2020 года. Правда теперь она решила перезимовать. Выбрала пятизвёздочное озеро Тёплое, "олл инклюзив" =)
12 декабря 2021 на оз. Тёплое в микрорайоне «Инорс» г. Уфы Фроловы Илья и Елена встретили большую белую цаплю. Птица визуально без признаков патологии, ходит по мелководью водоёма, ищет корм, перелетает из одной части озёра в другую, не особо пуглива, достаточно близко подпускает.
Местные рыбаки рассказывают, что наблюдали птицу уже около полутора недель.
Вид занесён в Красную книгу Республики Башкортостан (2014; IV категория – вид, неопределённый по статусу).
Основные места зимовки евразийских популяций большой белой цапли находятся в Северной Африке, на юге Европы, на Ближнем Востоке, в Южной Азии, Китае.
Ближайшие к Республике Башкортостан известные регистрации зимующих особей этого вида отмечены для:
- Челябинской области (зимой 1985/86 гг. на р. Миасс в г. Челябинске, публикации Генералова С.Е., Шварева А.В. и Таусамжи О.П.; в феврале 2020 г. в г.Челябинске, сведения от Попова Е.А.) https://vk.com/wall-53132608_12287
- в ноябре 2019 и 2020 гг. регистрировалась в национальном парке «Башкирия» (сведения от Султангареевой Л.А.);
- также в ноябре, 01.11.2021 г., 13 особей встречено в природном парке «Бажовские места» в Сысертском районе Свердловской области (сведениями поделился Шершнев М.М.)
Почитать про большую белую цаплю можно тут: https://www.egir.ru/bird/237.html
Большая белая цапля, 12.12.2021, г.Уфа (фото Фролова И.В.)
Не забывайте о зимних учётах околоводных птиц "Серая шейка". Третьи выходные января в этом году - 15 и 16 января.Почитать можно в этом посте: Вспоминаем "Серую шейку" 2020 Или задать вопрос в комментах :)
Маленькой ёлочке холодно зимой.
— И-и-и эту ёлочку взяли мы домой! — проскрипел Митрофан, точно ствол дерева, треснувший на морозе.
— Да где б её только взять-то? Весь подлесок повырубили!
Идея добыть дочке на новый год настоящую ёлку уже не казалась Олегу такой уже блестящей. Утопая по колено в сугробах, он битый час шатался по лесу под предводительством местного тракториста — тот уверял, что отлично знает местность и поможет подобрать настоящую лесную красавицу. Пока же на пути им встречались только ободранные зверьем сосны да пеньки.
— Щас-щас, еще малёха углубимся!
— Да куда уж углубляться-то? Заиндевеем нахрен!
— Щас-щас, — бормотал проводник. Энтузиазма тому хватало на двоих, как, похоже, и тепла. Кто бы мог подумать, что обещанная водка греет не хуже настоящей?
Олег мрачно взвесил топор в руке: еще один «щас», и в ведре вместо ёлки будет стоять Митрофан. Наст, похожий на сахарную глазурь, царапался, мороз кусал щеки и нос, борода заиндевела — хоть сейчас Дедом Морозом на утренник к Настюхе. Но и детский сад, и утренники остались далеко позади, в городе. А здесь — лишь поселок на десяток дворов, лес без конца и края и вышка мобильной связи, которую Олега командировали обслуживать. Спасибо хоть дом нормальный предоставили. Задумавшись, мужчина и сам не заметил, как отстал от проводника, засмотрелся на что-то пронзительно-зеленое на фоне серых сосен и белого снега.
— Ау! — проводник успел пройти почти сотню метров вперед.
— А чего это там зеленеет?
— А? Где? Да мало ли…
— Что мало ли? — Олег аж скрипнул зубами от досады — вот это проводник. Проворчал в бороду:
— Хрен тебе, а не магарыч!
— Да нет там ничего! — ответил как-то просяще Митрофан, но Олег уже не слушал — легко перемахнув через овраг, он зашагал в сторону зеленого пятна.
— Ничего, Настюх, будет у тебя ёлка! Не хуже, чем в Кремле! — бормотал он, проваливаясь по колено в снег. Где-то за спиной сопел красным носом, догоняя, Семен.
— Ну? Что ж ты, мать твою, за проводник? Сколько кругами ходили? А тут такое перед носом!
«Такое» действительно впечатляло. Двенадцать зеленых, как бутылочное стекло красавиц стояли, образовывая идеальный круг. Повыше, пониже, самая маленькая была едва по плечо Олегу. Разлапистые, ровные, как на открытке — иголочка к иголочке, слегка припорошенные снегом, точно отряхнул кто. Олегу на секунду подумалось, что такие ёлки грех даже украшать. Сами по себе нарядные.
— Аж глаза разбегаются! — рука сжала рукоять топора в предвкушении работы.
— Не надо, пойдем, — несмело потянул Олега за плечо Митрофан, — Неможно здесь…
— Слышь, Дед Мороз-красный нос, ты охерел? Ты если переживаешь, что если я ёлку нашел, то я тебе бутылки зажму — так ты не ссы! Помоги лучше выбрать.
— Хер с ней, с горькой, Валерич, пойдем, я тебе другую найду, в сто раз лучше!
— Куда уж лучше? — усмехнулся тот, примеряясь топором к тоненькому стволу ближайшего деревца. Окинул взглядом — высоковата, в потолок упрется.
— Неможно рубить тута. Все знают, неможно.
— Да что ты заладил, «неможно-неможно»! Объясни по-человечески!
— Невестина Роща это, — сглотнув, пояснил Семен. — Неможно здесь. Не наше это.
— Невестино? Это деревня соседняя? В смысле «не наше»? А чье тогда?
— Не людское это! — отчаянно выпалил Митрофан. Олег вгляделся в лицо мужика — не дурит ли? Глаза большие, напуганные, сизый нос шмыгает, поджилки едва не дрожат — вроде всерьез. Откуда-то сверху будто бы опустился полог — не дул ветер, не скрипели на холоде деревья, даже снег, казалось, перестал хрустеть под ногами. На секунду Олег усомнился — а правда, стоит ли лезть в бутылку? В конце концов, это всего лишь новогодняя ёлка! Еще не поздно до райцентра смотаться — пластиковую купить. Да и можно разок без ёлки… Ну уж нет! Раз Настюхе обещал…
— Бабкины сказки! — рыкнул Олег, направляясь к полутораметровой ёлочке в дальней части Невестиной Рощи. Самая низкая в кругу, она застенчиво ютилась меж двух рослых сестер — таких не то что домой, на Красную Площадь поставить не стыдно. А у Настюхи будет свое, маленькое деревце.
— Не надо, — вякнул из-за спины Митрофан. Олег ответил ему стуком топора о тоненький ствол. Хватило пару ударов, чтобы тот с грустным треском надломился, и зеленая царевна завалилась набок. Из обезглавленного пня тут же засочилась красная густая жидкость, такая же стекала со среза ёлки на девственно-белый снег. — Кровь! Кровь!
— Не истери! — буркнул Олег в замешательстве. — Какая кровь? Смола красная, вот и все. Помоги тащить! Да не цапай ты так, ветки поломаешь!
Митрофан схватился за ёлку цепко, истерично и, будто спрятавшись за ней, принялся отступать из Невестиной Рощи в овраг. Олег же из любопытства ткнул варежкой в «кровоточащий» пенек — липко. Наверняка, смола.
Бутылку свою Митрофан все же получил — нечего местных обижать, им здесь еще всю зиму куковать.
— С наступающим вас! — подобострастно улыбнулся он, демонстрируя желтые зубы.
— И вас, Митрофан Семенович! — бросила Анна через плечо, сбрасывая нарезанный лук с доски в салатную миску. — Остались бы у нас отмечать! Я, вон, оливье нарезала! Чего одному-то в праздник сидеть?
— Да нет, Анечка, спасибо, я не один, я с президентом…
— Ну, Митрофан, — скрипнула дверь, из сеней дохнуло холодом — вернулся с улицы Олег. В руках его топорщилась ветками красавица-ёлка. Подпиленный теперь до нужной длины ствол уже не кровоточил — засох бурой коркой, — Давай тогда, с наступающим тебя! В этом году уж не увидимся!
— И вас, Олег Валерич, — угодливо кивнул мужик, приник к уху Олега, обдав кислым духом давно не чищенных зубов, шепнул интимно. — Верни ты эту ёлку, Олег, не дури! Не наша она, не наша!
— Ты б, Митрофан, поаккуратней с огненной водой-то. Так ведь можно не с президентом, а с генсеком выпить, — покачал головой Олег. — Давай, обращайся, если что!
Митрофан покачал головой, бросил взгляд на ёлку, запахнул поплотней бушлат и шмыгнул за дверь, прижимая бутылку к груди, что младенца.
— Настюха! — пробасил Олег на весь дом, да так что жена поморщилась. — Бросай мультики, гляди, какую папка красоту принес!
— Ревешь что медведь! — по-доброму проворчала жена, пряча улыбку. В глубине небольшого бревенчатого дома раздались дробные шаги, распахнулась дверь.
— Папка! Ух ты! Она настоящая? — белокурая девчонка лет шести в одиночку «окружила» отца, не давая ему сдвинуться с места. — Ай, колючая! А куда мы ее поставим? Давай у телевизора? Или нет, лучше за диваном! А игрушки у нас где? Можно я буду украшать?
— Угомонись уже! — смеясь, отвечал Олег, — Давай ставить! Тащи ведро!
Ёлку решили поставить напротив телевизора, так, чтобы с одной стороны стола был его выпуклый экран, а с другой — зеленая лесная красавица. Заранее подготовленные бутылки с песком плотно зафиксировали ствол в ведре, и вот деревце уже украшало комнату, создавая атмосферу праздника. Воздух наполняли запахи хвои и смолы, пробуждая в Олеге его детские воспоминания. Взрослые, шампанское, белая скатерть, атмосфера волшебства… Расчувствовавшись, он взял один мандарин из вазы на столе и безжалостно надломил его, чтобы мельчайшие капельки разлетелись по комнате. Выключил свет, щелкнул кнопкой на гирлянде, украшающей стену, нагнулся к Насте, сказал:
— Закрой глаза. Вдыхай. Чувствуешь?
— Угу, — серьезно ответила та.
— Запоминай. Это — Новый Год.
— Па-а-ап… — протянула девочка растерянно. — Ты слышишь?
— Что? — Олег вслушался — на кухне стучал о доску нож, Яковлев из телевизора ругался на заливную рыбу, за окном завывал ветер. — Что слышу?
Анна с хлопком закрыла последний контейнер. Олег страдальчески взглянул на нее:
— Слушай, Ань, без этого никак?
— Вот, за окно поставь, — в руках Олега оказался огромный металлический судок с жидким еще холодцом. — Ты же знаешь, она — одинокий пожилой человек, едва ходит. Вот скажи мне, Буркалов, ты бы хотел в старости остаться на Новый Год совсем один?
— А мы ей кто? Дети, внуки? Я вон, чтоб без стакана воды не остаться детей строгаю, — игриво ухватив жену сзади за грудь, Олег уткнулся ей подбородком в шею, засопел. — Можем еще одного настрогать!
— Иди нам лучше дров настрогай, папа Карло! — усмехнулась Анна, — А вечером обсудим!
— Ладно, Настюху-то зачем с собой тащить?
— Ну, во-первых, подаю ей хороший пример, во-вторых я одна это всё не донесу. Ты, кстати, тоже мог бы…
— Ой, мне ещё дров надо наколоть! — Олег демонстративно накинул бушлат. — Да и терпеть меня эта старая сука не может — разве что вслед не харкает!
— Кто старая сука? — пропищала Настя.
— Никто! — с нажимом сказала Аня, выразительно глядя на Олега. — Ну что, детка, готова идти к бабушке Фросе?
— Да! Только шапочку мне завяжи! — девочка подняла голову, демонстрируя болтающиеся шнурки.
— А ты, Буркалов, — продолжила жена, яростно затягивая бантик на подбородке дочери, — постарайся не ссориться с теми, кто может время от времени с Настей посидеть. Если, конечно, надеешься настрогать еще детей.
— А детей строгают? — спросила девочка.
— Точно! Как Буратино! Ну, бери сумку, вот мама поставила, и пойдём.
Анна накинула пуховик и шагнула в сени, обернулась на поникшего плечами мужа. Вернулась, чмокнула в бородатую щеку.
— Все, давай, Олежа, гостинцы занесем и обратно, будем вместе ёлку наряжать!
— Чур, я буду наряжать! — раздалось уже с улицы.
— Давай, Ань, не засиживайтесь, три часа осталось! — ворчливо бросил Олег. За ворчанием он прятал странную, подтачивающую нервы тревожность. То ли все дело в болтовне Митрофана — этого старого алкаша, то ли в суматохе перед праздником. А может, в тоскливом всхлипывании, которое Олег изо всех сил старался принимать за телепомехи.
Стемнело рано. Казалось, метель налетела из ниоткуда, прогнав Олега домой, прочь от поленницы. Впрочем, дров на сегодня должно было хватить с лихвой. Первым делом Олег, конечно же, заглянул в холодильник — безнадежно. Сельдь под шубой не тронешь — заметно будет, а оливье без майонеза — совсем не то.
Набрав с пяток мандаринов, мужчина уселся перед телевизором — пережидать метель. За спиной, наполняя дом хвойным духом, стояла ёлка. Олег то и дело горделиво оглядывался и подмигивал сам себе — вот, мол, добытчик, какую нашел! Первый канал показывал повтор «Иронии Судьбы». Переключать не хотелось — тоже новогодняя атмосфера. Конечно, Рязанов — великий режиссер. Сколько ни смотришь — а каждый раз взгляд не оторвать. Чего только стоят сцены с Ипполитом в душе и Мягковым, который «что это вы меня роняити-ити». Умел фильм и нагнать грусти — прямо сейчас Женя Лукашин шагал через метель и в унисон с Талызиной читал стихи под вой метели:
«. С любимыми не расставайтесь!
Всей кровью прорастайте в них,—
И каждый раз навек прощайтесь!
И каждый раз навек прощайтесь!
И каждый раз навек прощайтесь!
Когда уходите на миг!»
— Да-а-а… Не расставайтесь, значит, — повторил Олег, вдруг почему-то резко заскучав по девчонкам. Выглянул в окно — ба! Темным-темно, хоть глаз выколи! Сколько же их не было?
Вскочив, Олег сунул руку в карман, извлек мобильник и быстро нашел нужный номер. Из соседней комнаты запиликало.
— Собака! — выругался он, — Чинишь-чинишь эти вышки, а они…
Ладно. Наверное, девчонки, как и Олег, просто решили переждать метель дома у старухи, вот и всё. Сейчас они наверняка уже на пути домой.
Почему-то эти мысли его ничуть не успокаивали. Взгляд упал на ёлку и мужчина издал горестный стон — та порыжела местами, хвоя осыпалась с одной стороны. Обжигаясь и матерясь, он перетащил деревце на другой конец комнаты — подальше от калорифера.
— Надо было все-таки за диваном… — с досадой произнес мужчина, вновь выглянул в окно. Мозг пронзила тревожная мысль — как же девчонки-то по этой темени доберутся? На все село один фонарный столб, и тот грозой повалило. Может, сидят сейчас с этой полоумной Ефросиньей и ждут, пока он догадается их встретить?
А чего, собственно, гадать? Вот фонарик, вот бушлат. Наскоро запахнувшись, Олег вынырнул в сахарную сказку. Нетронутые сугробы поблескивали в свете звезд, луч фонарика терялся в бесконечной тьме леса, что упирался в чернильное небо кромками деревьев.
— Аня! Настя! — позвал Олег, изо рта вырвалось облачко пара и улетело прочь. — Где вы?
За пригорком вдалеке поблескивало желтым неверным светом единственное окошко покосившегося дома. Олег выдохнул с облегчением — небось, сидят ещё, его дожидаются. Надо будет их с улицы еще позвать, глядишь, старуха поленится во двор выползать, чтобы его, «хлыща городского», грязью полить.
Снег уютно хрустел под ногами, звезды сияли ярко и как будто превращались в осыпающиеся на землю снежинки. Олег украдкой высунул язык, поймал одну — как в детстве. Дорога была прямая, без ям и поворотов, так что взрослый мужчина на миг закрыл глаза, чтобы вновь почувствовать себя ребенком. Вот он идет с мамой по улице, снежинки кружатся, оседают на носу, бровях и варежках, мороз щиплет за щеки и нос, снег хрустит под ногами:
Хруп-хруп. Хруп-хруп. Хруп — хрршш-Хруп. Хруп-хрршш-Хруп.
Стоп! Откуда здесь этот странный третий звук? Открыв глаза, Олег направил луч прямо перед собой, и тот заплясал, задрожал вместе с рукой, потерявшей твердость. Сраженный ступором, он наблюдал за странным голым существом, что разгребало в стороны колотый наст, точно пытаясь до срока докопаться до захороненной под снегом весны.
— Аня? — хрипло произнес он, закашлялся. Взгляд выхватывал какие-то отдельные детали — разбросанная одежда, какие-то темные пятна на снегу… Что это, кровь? — Аня! Где Настя? Что происходит? Ты меня слышишь?
Женщина, казалось, не обращала внимания на своего мужа, продолжая голыми руками ворошить снег. На бедрах и щиколотках расцветали темно-черные язвы. Кожа же сливалась по цвету со снегом, в котором увлеченно ковырялась Аня своими изрезанными в кровь осколками наста руками. Лицо ее было почти синим, а губы беспрестанно шевелились, будто произнося какую-то одну ей известную молитву. Олег машинально наклонился, чтобы вслушаться в еле различимое сипение:
Ее руки перебирали кусочки льда, пропускали через себя снег, и тот проходил сквозь пальцы, забирая с собой, точно терка, лоскуты отмершей кожи.
— Что здесь, Аня? — прокричал Олег ей в самое ухо, но женщина даже не дернулась. — Почему ты раздетая?
Краем глаза он заметил желтый дутый пуховик на снегу, подцепил фонариком и накинул на плечи жене. Та машинально сдернула его и зашептала чуть громче:
— Жарко… Очень жарко… А Настя здесь… Здесь… здесь была…
Олег невпопад вспомнил, что человек, умирая от гипотермии, испытывает сильный жар — кровь приливает к коже. По позвоночнику пробежал озноб. Нужно было найти Настю.
— Аня, где Настя? — истерично закричал Олег, схватил жену за руки, притянул к себе. — Где она?
— Здесь… — шептала Аня в ответ, глаза ее бегали, не встречаясь с взглядом Олега. — Здесь была… Сейчас найду… Здесь-здесь!
Олег зарычал от отчаяния. Что делать? Бежать, искать Настю и оставить жену умирать на морозе, или отвести ее домой, рискуя жизнью дочери? Что с ней могло случиться? Ее утащили волки? Она убежала в лес? Или Аня просто сошла с ума? В конце концов, он решил:
— Иди домой, Ань. Иди. Я сам найду. Сам, хорошо? — увещевал он, пытаясь изо всех сил заглянуть жене в глаза. — Я найду, иди домой.
— Найдешь? — спросила она с надеждой, впервые поймав его взгляд. В стеклянных зрачках мелькнула на секунду осмысленность.
— Найду, — пообещал Олег. Теперь Аня не сопротивлялась, когда он вновь накинул ей на плечи пуховик. Женщина попыталась придержать его руками, но ее пальцы не двигались. Медленно, шатко, она зашагала прочь, оставляя на снегу следы голых пяток.
Олег посмотрел ей вслед. Дойдет ли? Или все же стоит проводить…
Нет! Нужно искать Настю!
Перейдя на бег, он уже через минуту был у калитки на участок «бабушки Фроси». Заросший кустарниками, теперь он казался небритой щекой великана — повсюду их снега торчали черные голые ветки, которые хлестали Олега по лицу, пока он бежал к двери в сени. Постучал он исключительно номинально, почти тут же распахнув дверь.
В пыльных и темных сенях он едва не снес батарею пустых банок, пахло старушечьими лекарствами.
— Ефросинья Прохооровна! — позвал Олег, дав петуха от волнения. — Настя у вас?
— Что, Буркалов, явился? — раздался скрипучий фальцет. — Ну заходи, коль пришел.
— Ефросинья Прохоровна, моя дочь у вас?
— Зайди, говорю тебе! — фальцет злился. — Через порог разговаривать не буду!
С неохотой Олег все же зашел в темную кухню. Единственный источник света — масляная лампа на столе, рядом — вскрытая банка сайры и кусок черного хлеба. Сама же хозяйка сидела, сгорбившись над ведром, и меланхолично чистила картофелину. Даже при таком освещении Олег смог заметить, что овощ черный от гнили. Старуха подняла взгляд на незваного гостя, сощурилась — не то презрительно, не то близоруко.
— Ну, чего пришел? С праздничком поздравить? Нешто подарок в сенях оставил? Так заноси, не стесняйся!
— Ефросинья Прохоровна, я… — Олег замялся. — А мои жена и дочь у вас были?
— Да вас, Буркаловых дождешься… Кабы не Митрофан, околела б старушка с голоду, аккурат в Новый Год, а вы и рады… — привычно заворчала бабка, но вдруг осеклась. — Потерял кого?
— Дочка пропала, — выдохнул Олег.
— Значит, не соврал Митрофанушка… — с досадой крякнула хозяйка. — Нешто ты и правда ель из Невестиной Рощи припёр?
— Да причем тут эта грёбаная роща? — Олег вспылил, саданул кулаком в стоящий рядом сервант, тот скрипнул, накренился.
— Ты, дурак, если дочь спасти хочешь, так слушай, да мебель чужую не тронь! — Ефросинья понюхала картофелину, сморщилась и бросила ее целиком в ведро. — В роще той не просто ели, то Карачуна невесты.
— Какого нахер Карачуна? — от происходящего голова шла кругом, и Олег чувствовал, что ещё немного, и в этой деревне будет на одного сумасшедшего больше.
— Бог это. Старый и злой. Его раньше девками молодыми задабривали. Привязывали такую зимой в лесу к дереву, а после находили околевших, с полным нутром снега. Потом Русь покрестили, а Карачуна позабыли. Заместо невест ему ели поставили — пущай с ними забавляется. А ты, дурак, ель ту срубил. Невесту, значит, у него украл. Поди домой, возьми невесту, да отнеси обратно в рощу. Глядишь, Карачун и сжалится.
— Да вы… Вы не в себе! Больная! — выпалил Олег, отступая в сени. Споткнулся обо что-то и грохнулся на банки, чувствуя, как осколки впиваются в ладони. Вскочил, упал снова.
— Невесту верни, говорю, — раздалось с кухни, — Покуда не поздно. Покуда год не сменился.
— Пошла ты в жопу! — выкрикнул он, с горем пополам выбираясь на улицу. Включив фонарик, он рванул в сторону дома, то и дело останавливаясь, чтоб выдернуть особенно болезненно впившийся осколок. Он бежал, не различая расстояния, осознавая, сколько времени потратил на безумную старуху, вместо того, чтобы искать Настю.
Вот что-то темное мелькнуло в снегу. Анин Сапог. Вот один, вот второй. Шерстяное платье, колготки… След размером с тарелку он заметил не сразу. Это был гигантский отпечаток копыта, в котором нога самого Олега казалась почти детской. Из одного такого отпечатка Олег шагнул во второй, а из него — в третий. Осветив дорожку следов фонариком, он едва не взвыл от отчаяния — следы вели в лес.
— Карачун, — прошептал он, будто бы смакуя слово, обретшее теперь новый смысл. Точно спринтер Олег рванулся с места — лишь бы скорее оказаться дома. Он едва успел обратить внимание на силуэт, что копался в снегу у порога, лишь кольнуло слух обреченное «Здесь-здесь».
Ёлка почти осыпалась. Голые ветки торчали во все стороны, рыжая хвоя щедро усеивала ковер. Вынув деревце из ведра, Олег закинул умирающую ёлочку на плечо и выбежал прочь из дома, а из работающего телевизора в спину ему донеслось президентское:
— Уважаемые граждане России, дорогие друзья…
Путь до Рощи Невест отыскать было легко — Карачун, точно в насмешку, оставил непрерывную цепочку следов. Олег огромными прыжками перескакивал от одной ямы к другой. Ёлка уже больше не всхлипывала, она обвисла, высохла, ощущалась будто старый веник. Ресницы заиндевели, адреналин больше не позволял игнорировать мороз, и Олег, выбежавший на улицу в одном лишь бушлате уже не чувствовал ни ушей, ни рук.
Вскоре вдалеке в свете фонарика показалась Роща Невест. Окрыленный близостью цели, Олег ускорился, но напрочь забыл об овраге, споткнулся и ухнул весь в сугроб, но морального права останавливаться у него не было. В несколько шагов с залепленным снегом лицом он выбрался на площадку средь двенадцати… нет, одиннадцати елей и сбросил свой груз на землю.
— Вот она! Забирай! Я принес, слышишь? — вопил он сорванным голосом в ночь, — Вот она!
Лишь спустя несколько секунд он догадался посмотреть на свою ношу. На снегу, перекрученный и изломанный, лежал небольшой, почти детский скелетик. Берцовые кости были обрублены посередине, будто топором.
«Почему будто?» — подумалось невпопад.
Поднимая глаза туда, где раньше росла срубленная им ель, Олег уже предполагал, что увидит. Настя была вкопана по колено в снег. То, что поначалу показалось кровавой коркой, оказалось молоденькой зеленой корой, что медленно покрывала тело девочки целиком, а выломанные наружу ребра и кости предплечий торчали на манер ветвей. Устало Олег опустился на колени перед дочерью, стянул с плеч бушлат и осторожно повесил его на плечи новой «ёлочки». После чего сел на снег, оперся головой о бедро Насти и печально затянул:
— Маленькой ёлочке холодно зимой…
Зимой Киев будет со снегом!
Сам градоначальник пообещал! Так и сказал: "Будем посыпать снегом, расчищать максимально быстро и днем, и ночью"
Дорогой Dead Morose.
Зимнее небо разрывали первые салюты. Слякотные улицы города заполняли весёлые люди, многие из которых были уже изрядно навеселе. Тут и там пространство украсили разноцветные светодиоды гирлянд и множество локальных ёлочек, что звали на главную площадь к своей зелёной медленно угасающей повелительнице, коей была уготована судьба стать кормом крупного рогатого скота.
Яна смотрела на человеческую праздность из окна квартиры, где она проживала со своим дядей и бабушкой. Не так давно ей стукнуло семнадцать, в следующем году девушка должна была ехать в другой город на учёбу, и потому в новогоднюю ночь ей было не до веселья. Это был последний шанс поставить точку в грустной и мрачной истории из её прошлого.
Яна допила банку вишнёвого «Доктор Пеппер», положив вторую в сумку, натянула высокие утеплённые ботинки, накинула своё любимое красное пальто с капюшоном, и покинула квартиру, где ей десять лет было уютно, но не спокойно. При иных обстоятельствах она бы с радостью отметила праздник с родственниками, если б не гость, который ступил на их порог десять лет назад.
«Которого, вероятно, я и позвала».
Десять лет назад, когда Яна с семьёй ещё весело жила в частном секторе, в своём доме, она написала то злосчастное письмо Деду Морозу. Девочка отдала его отцу, чтоб он отправил. Это был первый раз, когда она писала письмо на конкретный адрес, услышав его по телевизору. И последний раз, когда она это делала, в принципе, с целью получить какие-то подарки от магического старика.
Отец, в самом деле, отправил письмо. И ночью в дом постучали. Маленькая девочка оказалась у двери первой и спросила «кто там?». Тут же бодрый басовитый голос заявил, что – Дед Мороз с подарками!
«Которого я и впустила».
На нём была красная шуба. И острый огромный нож в руке. Он сделал его сам, как потом установили сотрудники правоохранительных органов, вытаскивая орудие убийства из тела одной из жертв.
«Сделал, чтоб убить гражданку В, гражданина В, их кошку, их собаку, и даже их семилетнюю дочь, которая, однако, успела сбежать, прыгнув с чердака в сугроб. Что они потом сказали? Залётный наркоман? Кто-то перепил?».
Когда Яне исполнилось тринадцать, то она решила, что пора разбудить призраков прошлого, и начала углубляться в историю, которая завершила её старую жизнь. После произведённых раскопок в интернете она выяснила, что в её городе и нескольких соседних было совершено множество одинаковых убийств. Каждый раз это было в новогоднюю ночь, в районе трёх часов. Каждый раз фигурировала красная шуба, видавшая виды. И всегда он вырезал всё, что шевелится. Однако, маньяк был не слишком умелым, и пару раз не выдерживал отпора очередных жертв или сторожевых псов, сбегая в ночь. Так же, кроме Яны, были и другие спасшиеся дети, сбежавшие через окна, дыры в заборе и даже парадные выходы, сунув хомячка в карман. Разумеется, в случае нападения в квартирах исход был, как правило, менее весёлым.
Те, кто спасся в один голос заявляли, что нападавший не является человеком. Кем угодно, но не человеком. Кто-то говорил, что он похож на медведя. Кто-то утверждал, что лицо убийцы было покрыто шипами. Кто-то вспоминал слишком длинные руки. Зелёную кожу. Щупальца. Огромные клыки. Яна же помнила могильный холод, который прошиб её, стоило силуэту в красной шубе появиться на пороге.
«Погода тогда была ровно такая же, как сегодня. Такому дикому холоду просто неоткуда было взяться. А какая у этого ублюдка была силища! Он же просто… раскидывал их, будто они ничего не весили. Мой папа был достаточно крепким парнем, а с ним справились, по сути, без ножа. Только потом…».
Переписки с выжившими. Переписки со свидетелями. С годами Яна укрепилась в мысли, что в семилетнем возрасте столкнулась со сверхъестественным существом. Второй мыслью было то, что она должна встретиться с ним снова, но уже в полной готовности. Особым героизмом девушка не отличалась, так что дотянула до последнего года, перед тем, как пересечёт пол страны и, вероятно, уже не вернётся в родные места. Во всяком случае, в нужное время и на достаточно долгий срок.
«Дорогой Дедушка Мороз. Нет, не так. Как там было-то? Точно! Привет, Дедушка Мороз, пишет тебе Яна, мне семь лет. Да, вот уже лучше!»
Как и в далёком детстве, Яна написала письмо. Ровно с тем же текстом. Чётко на тот же адрес. И унесла его на почту день в день, в первых числах декабря. Ритуал должен быть максимально приближен к оригиналу, чтоб всё сработало – говорила она себе. Яна даже решила сымитировать каракули, так что, являясь левшой, выводила письмо правой рукой.
«Так. Всё. Великий Устюг на конверте, и запечатываем».
Письмо было отправлено через то же почтовое отделение, что десять лет назад. Яне повезло, и почтальонка, которая работала в ту давнюю пору ещё не отправилась на пенсию. Хотя, девушка не была уверена, что письмо отправляли через данного оператора, но выбора особенно не было.
Первая часть ритуала была завершена. После отправки приглашения силам зла, Яна приступила ко второй части. Дом её родителей стоял заброшенным и постепенно разрушался. Зима была тёплая, однако торчать ночью в неотапливаемом помещении – решение сомнительное.
Знакомые помогли найти печку-буржуйку и транспортировать её в развалюху. Так же был найден материал для растопки. К этому добавился спальный мешок. Печка и прочий инвентарь были замаскированы мусором, чтоб не оказаться желанной добычей для охотников за металлоломом и не привлечь бомжей на ночёвку. После пошёл сбор нужных предметов для защиты. Яна собирала всё, что описано в книгах, фильмах и описаниях оккультных ритуалов. Соль, комплект свечей с эфирными маслами, какой-то фолиант с известного маркетплейса, кресты, амулеты. Полный рюкзак. Сверху две банки вишнёвого Доктора Пеппера. И небольшая страховка в виде тазера.
Шаг за шагом Яна продвигалась по условному тротуару, вдоль трассы, ведущей в частный сектор. Атмосфера веселья оставалась там позади. На по-весеннему грязных улицах, на ярко-освещённой площади, в квартире, где бабушка стругает оливье, и куда скоро придёт дядя с парой банок красной икры. Для них у Яны есть легенда, которую подтвердит одноклассница. Разумеется, плохая связь всему виной – это была правда. Однако, легенда включала в себя иное местонахождение и иные цели. Яна, конечно, оставила записку, так что врать могло и не понадобиться.
«Главное, чтоб дядя не начал проверять – на месте ли шокер. Плохо представляю, зачем ему это, но, надеюсь, он не полезет в комод».
Атмосфера веселья оставалась позади, а вокруг девушки сгущалась атмосфера мрака, безысходности, какой-то прямо-таки хтонической черноты, не смотря на белизну снега, что таял вне города в разы меньше. И зима выступала в этом ухудшении морального фона непосредственным участником, снижая градус и обдувая холодным ветром голые коленки.
«Этого я явно не учла. Ну, осталось немного. Мой дом уже рядом».
Она достала смартфон, включила фронталку, посмотрела на голубоглазую девчушку, выкрашенную в красно-рыжий, и включила запись видео. Кратенько наговорив описание того, что происходит, и что она хочет сделать, девушка скинула видео своему другу, пока мобильный интернет подавал признаки жизни. Видео было записано не столь затем, чтоб прибыло подкрепление, но чтоб пролить какой-то свет, если что-то пойдёт не так.
«Как ни смешно, но чем дальше в лес, тем меньше палок. Хотя… это и не смешно, если честно».
Спустя ещё какое-то время, интернет сдох. Яна достала банку газировки из рюкзака и сделала пару глотков ледяной жидкости. От этого становилось ещё холоднее, но нервы приходили в порядок. Она всегда любила вишнёвую газировку. Видела в этом некую связь с фамилией, которая тоже была весьма вишнёвой.
Серая развалина, которая когда-то была симпатичным срубом, окружённым цветущим кустарником, предстала перед Яной. Тихо, пусто, мёртво. Ветер поёт грустную песню выбитыми окнами второго этажа. Удивительно, но первый этаж был относительно целым. Яна осмотрелась. Посёлок выглядел так, будто в нём вырезали, как минимум, половину населения. Однако, в некоторых окнах был виден свет, силуэты людей и огни гирлянд. Откуда-то издалека даже доносились лучшие хиты от Сердючки. Пока не стало совсем тоскливо и не отмёрзли ноги, Яна направилась внутрь.
Разбитая мебель, грязь, паутина, остатки мышиной жизнедеятельности, холод и мрак. Нужно было как можно скорее растопить печку. Спички немного отсырели, но задуманное удалось с пятой попытки. Окрепший огонь сразу же добавил оптимизма. Яна закрыла дверь на крючок и подпёрла её доской, чтоб было теплее. За это время буржуйка немного прогрела свой угол. Девушка повесила на стену крест, сделала круг из соли, залезла в спальник, взяла в руку тазер и стала ждать.
Ловко лавируя между судьбой девочки со спичками и алкашами, любящими гореть в кроватях, Яна смотрела цветные сны, как она ест утку и оливье. В том сне, она пришла в родной дом, а он такой же, как был в детстве. Собака радостно прыгала, встречая её. Кошка тёрлась об ноги. Мама обняла её, и они отправились смотреть какую-то новогоднюю бурду по телевизору в большой комнате. В этом время отец семейства отбивал на кухне мясо. Отбивал как-то уже очень настойчиво. Через комнату, в сторону лестницы на чердак, пробежала маленькая девочка… Яна открыла глаза. Дверь пытались выломать.
Девушка схватила тазер, вылезла из спальника и в последний момент спряталась за трухлявым комодом, на котором ещё можно было разглядеть сгнившие салфетки. В тот момент, доска, которая подпирала дверь отлетела в сторону, а следом отвалился и крючок.
«Ну, его и ребёнок бы оторвал».
В комнату вошёл тяжело дышащий некто. Его рост явно был более двух метров, и он был весьма широк в плечах. На нём была красная шуба. Лица не было видно во мраке.
Сначала Яна решила проверить сверхъестественную версию, и, пока гигант бродил по дому, листала якобы магический фолиант, концентрируясь на заклинаниях изгнания и ощущая себя дурой. Она немного высунулась из укрытия, и увидела, что маньяк бродит по дому, осматривая, поглаживая и ощупывая уцелевшие детали интерьера.
«Он это будто… с любовью делает».
Затем он подошёл к печке, которая ещё совсем не думала гаснуть, потрогал спальник, понюхал его и озлобленно бросил на пол, что-то пробормотав. Далее он пнул ногой соль, сделал ещё пару кругов по комнате, резко сунул руку за комод, схватил девушку за волосы и вытащил на центр комнаты. Тазер она успешно уронила, так что сделала последнее, что могла – вылила нападавшему в лицо бутыль святой воды, уже осознавая, что её обидчик вполне из плоти и крови.
– Что? Что это? – пробормотал он низким басом, сняв свою зелёную маску, похожую на лицо лягушки, и обтирая лицо.
– Вода… – она смотрела на самого обычного мужика, но очень уж огромного.
– Ты что там себе надумала? – он захохотал и начал приближаться, – Охотишься тут на демонов что ли?
– На конкретного демона.
– Ну да… Ты что ли жила тут?
– Да. Я сбежала от тебя.
– Помню те события, как вчерашние! Эх молодость… И чего ты сюда припёрлась?
Яна кинулась в сторону, где валялся тазер, однако была остановлена мощным ударом в живот. В глазах потемнело, и она упала на пол.
– Это уж точно. Ты мне должна, и ещё как. Спасибо за такой подарок. Извини, не принёс тот набор для рисования, который ты просила. Опять.
– Да я ж на почте работаю, дура ты наивная. И тогда работал. Заслуженный там, – довольно пробасил верзила, одарив девушку пинком, который ей отбросил ещё дальше от шокера.
Реальность расплывалась, но Яна попыталась собрать остатки сил, чтоб доползти до какой-то палки с гвоздями.
– Смешно, конечно. Куда ты собралась? Лежи спокойно. Я не люблю никого бить. Или там… пытать. Предпочитаю отправлять на тот свет быстро и с салютом из брызг. Ты не представляешь, какие от этого эмоции!
Он подошёл, наступил Яне на пальцы, но сил кричать у неё уже особо не было. Мозг получал изображение, как будто глаза смотрят его на старом телевизоре. Через эти помехи она видела, как бугай достаёт огромный кривой нож с деревянной ручкой. Он был будто сделан из рельса.
– Как тебе моё новое творение? Когда я пришёл к вам на ужин, у меня был образец попроще. Считай, что это эксклюзив для тебя. Подарок, точно! Ты довольна?
Яна особо и не могла ответить, но их односторонний диалог прервал странный шум. Какой-то звон, будто микроскопические монетки бьются об металлическую поверхность.
Мимо окна, в ночи, промелькнуло что-то. Верзила отправился посмотреть, выглянул в окно и отшатнулся назад. Сквозь стекло на него фыркала лошадь с горящими глазами. Буквально, как два пылающих уголька.
– Ладно, ты валяйся тут, а я пойду потихой. Там что-то… странное. Свидимся ещё, возможно.
Он козырнул и отправился в сторону лестницы на чердак, чтоб повторить Янин побег, но тут в выбитую дверь зашёл не менее крупный персонаж. Произошло это под аккомпанемент множественного лошадиного ржания, говорящего о том, что странный скакун снаружи был не один. Позади нового гостя виделись мелкие сгорбленные фигуры, будто старушки. Яна сфокусировала взгляд, и увидела, что на голове неизвестного красуются рога, а его ноги кончаются мощными копытами, деформированными природой существа под формат ступней.
Цок-цок. Существо прошло вглубь и посмотрело на девушку, которая корчилась на полу, а затем на её обидчика. Мелкие сущности на заднем плане затянули что-то вроде колядок. Маньяк, одурев от происходящего, подбежал к незнакомцу и попытался ударить его ножом. Но рука его опустилась, и он начал синеть, явно замерзая за секунды. И Яна вспомнила тот самый холод из детства.
«Я не тому приписала это всё… Вот оно. Тот самый холод. Это. Это уже приходило. Просто позже. И странный запах…»
Пахло печкой. Но не из буржуйки. Запах шёл именно от рогатого.
– Почему? Почему я хочу спа… – гигант повалился на пол и затих.
Яна бы хотела дать дёру, но встать нормально не могла. Видимо, были сломаны рёбра или что-то ещё. Она смогла только перевернуться на спину и, подвывая, отползти назад, облокотившись на стену. Существо под нестройный хор позади подошло поближе, а затем наклонилось. Холод усилился. В том числе, холодом обдало изнутри, ведь Яна смогла разглядеть своего спасителя. Он был одет в какую-то мешковину, покрыт жёстким мехом, а из его черепа действительно выходили рога, да не одни. Рога эти напоминали что-то среднее между оленьими и козлиными. Когда он провёл ей пальцем по лицу, то Яна заметила, что руки у него вполне обычные, но пальцы несколько скрючены, а их венчают длинные жёлтые когти. Как у птицы, но больше. Лицо и вовсе было похоже на человеческое, но будто грубо выструганное из камня и бледное, как самый чистейший снег. Его глаза были закрыты, но они ему, видимо, не были особенно нужны. Он хрипло выдохнул и запах угля, золы и затхлости обдал девушке лицо.
«Самонадеянная дура».
– И… чего же хочешь ты?
Он растянул безгубый рот в ухмылке, и протянул нечто в прозрачной целлофановой упаковке.
– Набор для рисования? Что?
И тут его глаза открылись. Яна не запомнила, как они выглядели. Её сразу же куда-то поволокло, и там она смотрела продолжение своих снов про счастливое детство. Где-то далеко мелкие сущности зарядили что-то похоже на реверсивную «в лесу родилась ёлочка». Перед абсолютным ничто она успела вспомнить, что в детстве пела эту песню на утреннике, и подумать, что ритуал всё-таки был не бесполезным, но результат как-то не очень удался.
Яна пролежала в больнице довольно долго. Когда она пришла в сознание, то ей рассказали, что теперь у неё не хватает пары пальцев, так как в ту ночь зима оказалась самой беспощадной из всех, но в остальном, она удивительно легко отделалась. Яна быстро поняла, что это именно те пальцы, что были сломаны. Ещё через какое-то время к ней пустили дядю с бабушкой. Последняя начала креститься и хвататься за сердце, так что сын её выволок на свежий воздух. Когда он вернулся один, то просто протянул племяннице зеркало, и там она увидела, что её глаза стали графитово-серыми. Впоследствии врачи так и не смогли объяснить эту аномалию.
Яна уехала в другой город, успешно поступила, и почти смогла забыть происходящее. Однако, в новогоднюю ночь с ней начало происходить странное. Она покрывалась слоем копоти, которую невозможно было смыть, а ближе к трём часам ночи начинала чувствовать запах. Запах тех, кто в прошлом году вёл себя отвратительно.
Перегон (Часть третья)
Спустя несколько минут Надя сидела в купе, сжимала в руках подстаканник и, захлебываясь слезами, рассказывала о встрече в лесу. Лешка пучил глаза и смотрел в пустоту, Тимоха с Нурланом испуганно переглядывались, а майор Кузнецов морщил брови и скреб покрытый седой щетиной подбородок. Наконец, дослушав, подытожил:
– Я знал, что с этим лесом не все чисто. Там что-то обитает. Что-то голодное, злое.
– Вы слышали когда-нибудь о подобном? – спросил Тимофей, беспокойно поглаживая кобуру.
– Слышал-не слышал. Всех баек на наслушаешься. Тайга огромная, а плотность населения тут – пол-процента на квадратный километр. Кто знает, что тут могло завестись? Или всегда жило, а мы вот, побеспокоили.
– И что делать будем? А если они все из лесу выйдут? – спросил Лешка, вынырнув, наконец, из своих мыслей.
Анатолий Валентинович подумал, а потом крякнул и стукнул себя по колену.
– На разведку пойдем. По направлению, откуда вышел этот. жмур. Нужно провести рекогносцировку, понять, насколько оно опасно и. сколько их таких еще там бродит. Вдруг их больше, чем наших восемьдесят шесть? Соберу тех, кто служил, раздам огнестрелы и.
– А что у нас по огнестрелам? – поинтересовался Тимоха.
– Негусто. Две берданки и один травмат. Нурлан, разреши-ка.
Казах послушно протянул свой ПМ офицеру запаса. Тот взвесил его в руке, оглядел присутствующих и заключил:
– Пойдем вчетвером. Возьму пару человек из вахтовиков – они ребята крепкие. Нурлан – пойдешь со мной.
– А я? – одновременно с обидой и ревностью спросил Тимоха.
– Ты за главного остаешься, вон, вместе с начальником поезда. Теперь единственный ствол у тебя. А ты, Алексей, – обратился Кузнецов к помощнику машиниста, – Размести девушку у вас в купе да проследи, чтоб ее накормили как следует.
Наконец, майор повернулся к Наде, присел перед ней на корточки, отложил пистолет и мягко взял за руку.
– А ты, милая, лежи, отдыхай, кушай сытно – тебе за двоих надо. И. лучше пока не рассказывай ничего о том, что видела. Особенно другим пассажирам. Нам же не нужна паника?
Надя кивнула. Руки у майора были твердые и узловатые, как коренья. И такие же холодные.
Тем временем работа над отсоединением неисправных вагонов шла полным ходом, несмотря на метель. Филипп Михалыч, войдя в раж, даже забыл про алкоголь и теперь вовсю командовал угрюмыми вахтовиками. Те валили лес, как заправские зеки, а после – остругивали бревна от веток и коры, делая одну сторону совсем плоской.
– Вот так, вот так! – подбадривал механик. – Теперь суй ее прям туда, меж колес. Да куда ж ты лезешь, зашибешься же!
Маша скучала в своем купе. Папа отказался идти в добровольцы и решил использовать эту длинную незапланированную остановку для очередного скандала с мамой. Выйдя из купе, чтобы «не травмировать психику детям», они ругались в тамбуре. До Маши доносились отдельные выкрики вроде «. надо было самолетом» и «. ненавидишь мою маму!»
Костя же – младший брат – пользуясь ситуацией увлеченно ковырялся в мамином планшете. Братику было всего шесть, и такие семейные сцены он воспринимал как что-то само собой разумеющееся. А вот Маша помнила родителей другими – любящими, веселыми, даже временами дурашливыми. Маша была достаточно взрослой, чтобы понимать: все это – лишь очередная ступенька на пути к темному подвалу, на двери которого написано «развод». Она часто думала, осталась бы она жить с матерью или с отцом. У мамы, с одной стороны, было бы уютнее и проще – папа совсем не умел вести быт. С другой стороны, выдерживать мамин характер, как это уже семнадцать лет делает папа, ей бы, наверное, не хватило самообладания.
Так Маша сидела у окна, водила пальцем по стеклу и хаотично переключала песни в плеере. Палец выводил какие-то линии, а после Маша дышала на стекло, и на нем проявлялся рисунок – котенок, цветочек, сердечко, логотип любимой группы. Вот очередная «хартограмма» проявилась на стекле, окруженная конденсатом Машиного дыхания. А когда тот испарился, девочка закричала, что есть мочи:
– Мама-папа! Там, в лесу! Вон, смотрите!
Родители вбежали в купе, забыв про свои свары; Костя не понял, что произошло и на всякий случай заплакал, а Маша тыкала пальцем в стекло и повторяла:
– Вот же! Вот! Они были здесь!
– Кто, детка? Кто? – недоуменно спрашивали родители, мучительно вглядываясь в просветы меж деревьями.
– Были! Только что были здесь!
– Так, ну-ка! – мама прикоснулась губами ко лбу дочери. – Может, у тебя температура? Пройдусь по вагону, спрошу, может, у кого-то есть аспирин.
– А я тебе говорила, Сереж, не надо было ее водить на тот фильм.
– У него рейтинг шестнадцать плюс! Да и причем тут.
– Вот так всегда! Ты наворотишь, а я разгребаю.
– Что, опять? Опять я виноват?
Родители вступили в очередной цикл непрекращающейся перебранки. Маша же продолжала сверлить взглядом темный сосновый лес. Казалось, ветви слегка шевелятся, а на сетчатке Машиных глаз отпечатались бледные, искривленные лица. Десятки лиц.
Наверное, если бы пассажиры знали, что майор забрал все имеющееся в поезде оружие (кроме ПМ-а Меленчука) и отправился с этим набором в лес, скорее всего, паника и возмущение были бы неизбежны. Но майор был не вчера рожден. Людей в разведку организовал тихо, украдкой. Специально обошел поезд сзади, чтобы выйти за пределы видимости случайных пассажиров, которые могли бы выглянуть в окно, и лишь после этого направил группу в лес.
Вернулись разведчики уже под вечер. Стемнело рано, вдобавок поднялся студеный северный ветер и загнал в вагоны вахтовиков, которым пятьдесят тысяч на нос уже не казались такой уж привлекательной наградой за каторжный труд в пурге. Майор снова обогнул поезд с тыла, провел группу гуськом вдоль вагонов к локомотиву. Там их поджидал Лешка – притаптывая на месте, он елозил лучом фонарика по сосновому бору и вытягивал вперед тощую шею. Заметив группу, радостно воскликнул:
– Ну наконец-то! – после чего перешел на шепот. – Ну как, нашли что?
– Глухо. Километров пятнадцать прошли, чуть не заблудились.
– Никого не встретили?
– Говорю ж, глухо. Только зря круги наворачивали,– обернувшись к вахтовикам, майор бросил, – Все, мужики, отбой. Отдыхайте. Только не перегрейтесь с мороза.
Мужики молча развернулись и зашагали к своим вагонам. На месте остался только Нурлан. В неровном свете фонарика Лешке на секунду показалось, что раскосые глаза казаха пусты, и там, внутри глазниц, что-то шевелится.
– Фу-ты, уже у самого крыша едет! – сплюнул Лешка.
– Как там беременная? Как ее. Надя?
– Нормально. Спит без задних ног, разве что не храпит. Я с ней Тимоху оставил, ну, если проснется.
– Молодцом. Давай, я к себе – ноги отваливаются, аж пальцев не чувствую.
Пожав крепкую ручищу майора Лешка взобрался на подножку и уже нырнул было в тепло вагона, когда вящее чувство беспокойства щекотнуло его затылок. Он обернулся – Нурлан так и стоял там, где его оставил майор, почти по пояс в снегу, что намело за день, и вяло покачивался, как береза на ветру. Лешке стало не по себе.
Казах как-то тяжело вздохнул всем телом, будто поправляя грудную клетку и молча забрался на подножку. Лешка отклонился, пропуская его вперед. Почему-то ему ужасно не хотелось, чтобы Нурлан шел у него за спиной.
Тимоха ворочался на своей полке и все никак не мог уснуть. Надя лежала на нижней и то и дело постанывала во сне. Видать, снился ей давешний жмур. Сам же Тимоха мучился бессонницей по другой причине. Нурлан никогда не был разговорчивым, но по возвращению из разведки он и вовсе будто язык проглотил – только мычал и кивал утвердительно или мотал головой. Когда Тимофей спросил про ПМ, тот и вовсе развел руками. Нурлан, конечно, не был образцовым стражем порядка, но к табельному оружию относился серьезно – вовремя чистил, аккуратно заполнял все документы, составлял рапорт по каждому отстрелянному патрону и даже кобуру на всем маршруте не снимал. Но самым странным было то, что Нурлан напрочь отказался от водки. Тимофей специально сбегал в вагон-ресторан и выпросил у Палыча бутылку дорогущего «Абсолюта» – для крепкого сна стражей порядка. «Стражи бдеть должны, а не спать!» – квохтал тот, но бутылку выдал. И теперь Нурлан, который в рейсе готов был пить хоть незамерзайку – лишь бы в голову дало – суеверно мотал башкой и отталкивал от себя рюмку. Как будто подменили. Это «подменили» жилкой на виске колотилось в голове Тимохи, не давая заснуть.
Наконец Тимофей, устав считать овец и гонять в голове дурные мысли, осторожно – чтобы не разбудить Надю – слез со второго яруса, всунул ноги в ботинки и вышел из купе. Не удержался, бросил взгляд на девушку. Та во сне казалась еще младше. Ее детское личико – такое нежное и умиротворенное – резко диссонировало со вздутым, будто воздушный шар, животом.
«Месяц шестой, не меньше» – подумал Тимофей, прежде чем вынырнуть в тамбур и щелкнуть зажигалкой.
Надпись на пачке гласила «Курение убивает», но именно в ту ночь, именно та единственная сигарета позволила Тимохе спастись, увидеть первым кривые фигуры, выходящие из леса.
– Тревога! Вставайте! Подъем! – завопил он, открыл дверь в купе, тряханул Леху. Тот глупо захлопал глазами спросонья. – Беги, дай гудок! Быстрее!
Над тайгой иерихонскою трубою разнесся паровозный вой, пробуждая пассажиров ото сна. Первым в кабину машиниста ворвался майор – сна ни в одном глазу:
– Смотрите… – ткнул Тимоха снятым с предохранителя «Макаровым» в оконное стекло.
Гудок заставил Машу вздрогнуть. Они и без того спала тревожно – не выходили из головы бледные мертвые рожи, мелькавшие в лесу. Заслышав же истеричный, будто сирена воздушной тревоги, сигнал, она вскочила с места и с опаской выглянула в окно. В ту же секунду к стеклу с той стороны прилипло чье-то лицо. Плоское как блин, оно было белее снега, рот широко раскрыт, а глаза провалились куда-то глубоко в череп. А следом по окну заскребли крошащиеся, неровные ногти.
Парализованная ужасом, Маша смотрела, как выкрученные узловатые пальцы ощупывают стекло с той стороны, будто ищут какую-то брешь или щель. По вагону тут и там раздавались испуганные вскрики – мертвецы окружили поезд.
Раздался сначала один удар, потом сотни. Поезд мгновенно охватила паника. Окна трескались под напором бывших попутчиков, пассажиры метались по вагонам, хватали на руки детей, дрались едва ли не насмерть за возможность спрятаться в рундуке или в туалете. Маша же как завороженная глядела перед собой – на девочку Кристину с растрепанными косами, что настойчиво стучалась в окно: это ее Маша попросила купить себе сигарет на остановке в Чернышевске, пока родители не видят. Теперь это было какое-то чужое, нечеловеческое создание, лишь примерившее лицо Кристины, пришедшееся твари не по размеру. Удар, удар, еще удар, и стекло рассыпалось колючими брызгами. Маша закрыла глаза и лишь успела почувствовать, как чьи-то ледяные пальцы смыкаются на ее запястьях и тащат наружу.
– Папа! Папа, помоги!
Но отец, скованный страхом, мог лишь наблюдать, как жуткая тварь вытаскивает его дочь наружу.
Бесстрастно и беспрепятственно, хрустя окоченевшими конечностями, мертвецы вытягивали наружу пассажиров одного за другим. Те, неспособные оказать какое-либо сопротивление, метались в суматохе по вагонам, давили друг друга, вступали в ожесточенные схватки за укромные места в попытках спастись. Кругом царил хаос. Цыганская девочка, потеряв маму в толчее, сидела на третьей полке и громко рыдала, повторяя никому не понятное слово:
Вдруг чьи-то сильные руки стащили ее с полки, прижали к груди.
– Тише, тише, все хорошо. Сейчас мы найдем маму.
Девчонка затихла и уткнулась носом в заношенную тельняшку, от которой пахло табаком и дешевым одеколоном. Она чувствовала, как ее спаситель усердно работает локтями, прорываясь через воющую от ужаса толпу. Вот хлопнула дверь тамбура, вот щелкнула дверная ручка, обдало холодным ветром.
Ребенок, сообразив, куда ее несут, принялась брыкаться и царапаться, колотить ногами по твердому, будто деревянному, животу, но майор держал крепко. Спрыгнув в наметенный под вагон сугроб он бесстрашно шел на мертвецов, что споро перетаскивали визжащих пассажиров к кромке леса, а после – бежали к окнам за новыми.
– Стойте! – хрипло приказал майор, и мертвецы неожиданно подчинились. Застыли, будто по команде «морская фигура, замри», устремили пустые взоры на Кузнецова. Тот вытянул руки перед собой, держа цыганскую девочку на расстоянии, точно кусачего зверька. – Забирайте. И уходите.
Один из мертвецов – если бы Надя сейчас смотрела в окно, то узнала бы в нем Сережу – наклонил по-птичьи голову, сделал неловкий шаг вперед и бережно принял жертву. После этого мертвецы, не сговариваясь, без команды, развернулись и неловко зашагали в сторону леса, прихватив брошенных по пути пассажиров. Те орали, упирались, колотили ногами, но бывшие попутчики были неумолимы.
Все это Тимоха наблюдал через окно кабины машиниста, и сердце его сжималось от осознания произошедшего, но ступор будто приколотил его к месту, не давая двигаться. Когда майор поднялся в кабину, Тимофей выдавил:
– Что ты. вы натворили?
– То, что должно! – отрезал Кузнецов. – Расплатился малой кровью.
И, не оборачиваясь, вышел прочь.
Кристина – чуть старше Маши и чуть шире в плечах – несла ее через лес, точно пушинку. Погружалась по пояс в снег, шагала через бурелом, но не сбавляла темпа. Рядом, спереди, сзади, справа, слева бежали другие мертвецы, и каждый усердно тащил свою ношу. Крики и плач не трогали их промерзших насквозь сердец, а удары лишь прорывали местами кожу, но не наносили вреда.
Машу несколько раз вырвало – прямо на спину Кристине. От постоянной качки болела голова, мелькающий перед глазами лес сливался в единую кашу. Страха уже не было – будто что-то сломалось в нервной системе, и девушка разучилась бояться. Единственным, что осталось от ее чувств и эмоций было нестерпимое желание покурить.
Наконец, бешеная гонка остановилась, и мертвецы встали как вкопанные посреди леса. Последнее, что Маша успела увидеть – скопление каких-то ям, похожих на входы в гигантский муравейник. А следом Кристина сбросила ее туда, вниз, и мир поглотила чернота.
Маша долго катилась по склону, обдирая локти и колени об камни и коренья, приземлившись, наконец, на какую-то твердую неоднородную поверхность, будто в бассейн, наполненный очень твердыми и холодными мячиками. В щиколотке что-то хрустнуло, в глазах заискрило от боли. Девочка принялась вслепую шарить руками и невольно вскрикнула – рука наткнулась на что-то, похожее на парик. Поборов себя, она все же ощупала странный предмет, и худшие опасения подтвердились – это была человеческая голова. Отшатнувшись, Маша заскользила по чему-то похожему на груду камней и провалилась по пояс.
«Мобильник!» – мелькнула мысль, придала надежду. Маша вынула гаджет из кармана – рука еле пролезла – и включила дисплей. Зарядки оставалось двадцать процентов. Связи, как и ожидалось, не было. Зато был свет. Маша включила фонарик и едва успела зажать себе рот, чтобы не завизжать: кругом, насколько хватало глаз, лежали окоченевшие смерзшиеся трупы. Целые, кусками, свежие и с темными язвами, они полностью покрывали пол земляной пещеры. Были здесь и дети, и старики, и женщины, и мужчины. Ярко чернели на фоне белой кожи губы и соски, застывшие глаза, покрытые тонкой ледяной коркой, местами валялись отдельные конечности. Все это походило на морозильную камеру в мясной лавке.
Когда в этой жуткой пещере раздался детский плач – как в лучших фильмах ужасов – Маша чуть не выронила мобильник от неожиданности. Взяла себя в руки, спросила:
– Дэй! Дэй! – сквозь всхлипы произносил кто-то.
– Эй, ты кто? – позвала Маша. – Я тебя не трону. Иди сюда, на свет.
Вдруг откуда-то из-за груды тел показалось маленькое чумазое личико, потом девочка встала во весь рост. Черные косички, легкая ночнушка и одни носочки – от одного взгляда на ребенка холод пробирал до костей. Адреналин отступил, и Маша, наконец, заметила, что из ее рта вырывается пар, а сама она одета немногим теплее – флисовая пижама и папина жилетка, которую она натянула, собираясь выйти покурить в тамбур. При виде ребенка сердце девушки сжалось – а если бы на ее месте оказался Костя?
– Иди сюда, не бойся. Замерзла?
Девочка кивнула, но подходить не спешила – дичилась.
– Мне тоже. Не бойся. Нас найдут. А сейчас надо не замерзнуть. Я тут немного застряла, – Маша соврала – ногу из ледяного мертвого плена она сама бы никак не вытащила. – Поможешь мне? Как тебя зовут?
Девочка подумала, точно взвешивая, стоит ли отвечать, потом пискнула:
– А я – Маша. Почти тезки. Мала, мне тут очень холодно и больно. Я не чувствую ногу. Поможешь выбраться?
Мала еще какое-то время сомневалась, а потом все же подбежала к Маше, перепрыгивая с одного трупа на другой, уцепилась своими птичьими пальчиками в щикотолку, потянула. Безрезультатно.
– Не получается! – всхлипнула та.
– Ладно, не переживай. Что-нибудь придумаем. Только не уходи никуда, хорошо? Мне без тебя. страшновато.
– Ладно, – пискнула юная цыганка и уселась рядом, прижавшись к Маше. Та накрыла ее жилеткой, но теплее не стало.
Утро началось с дикого, нечеловеческого воя цыганки. Она бродила вдоль вагонов и причитала что-то на своем:
– Чяво! Чяво! Мое дитя!
Пассажиры кутались в шубы, одеяла и свитера – метель задувала в выбитые мертвецами окна – и виновато переглядывались, избегая смотреть на цыганку. Каждый понимал, что жив лишь благодаря ее не добровольной жертве.
Увидев вышедшего из кабины в сопровождении линейного отряда майора, ромалэ набросилась на него, метя ногтями в глаза. Тимохе не хватило духу притронуться к безутешной матери, а вот Нурлан среагировал быстро – подхватил со спины, положил лицом в снег и как заправской коп из американских фильмов ловко защелкнул наручники на тонких запястьях. Цыганка продолжала визжать, призывать проклятия на головы присутствующих и называла майора "бэнк в человечьем облике». Анатолий Валентинович стер выступившую на щеке каплю крови – поцарапала все-таки – выругался и велел:
– Заприте ее в каком-нибудь купе, чтоб окно целое было и не пускайте никого. Пусть в себя придет.
Тимоха промолчал, но как можно прийти в себя после такого – понять категорически не мог.
Работы над желобами для вагонов возобновились с самого утра. Майор выставил дозорных – вахтовиков, с которыми ходил на разведку – отдал им огнестрелы. Те, правда, почему-то следили больше не за лесом, а за другими рабочими.
Кузнецов отозвал куда-то Филиппа Михалыча, тыкал пальцем в деревья и все уводил глубже в лес. Спустя почти час механик вернулся к поезду деревянной походкой и озвучил новую директиву: стволы рубить нужно было не по краю леса, а вглубь – чтобы создать просеку, куда можно было бы спустить испорченные вагоны. Уплотнять пассажиров, кстати, больше не требовалось – за ночь мертвецы утащили с собой почти сотню человек, поэтому теперь места хватило бы всем. Теперь, когда стало ясно, что следующую ночь можно и не пережить, добровольцев поприбавилось. Те, кому не хватило инструментов все равно вносили свою лепту – таскали, тянули, стругали, подменяли уставших. Вот уже вплотную к поезду вырастало нечто, похожее на подмостки, наклоненные в сторону леса. Тросы и канаты обвивали испорченные вагоны, торчали длинные рычаги, но работы еще было непочатый край.
За шумом топоров и людским гамом никто не услышал, как в дальнем купе разбилось одно из немногих уцелевших окон, и цыганка спрыгнула на снег. В руке она сжимала металлический поручень с торчащими шурупами, отодранный от стенки купе.
Тимоха сидел в кабине машиниста и пялился в одну точку. В голове у него звенело эхо воя цыганки и криков ее дочери, которую унесли мертвецы. Тимофей обычно не обременял себя моральными вопросами, ориентируясь либо на уголовный кодекс, либо на стихотворение Маяковского «Что такое хорошо, что такое плохо». Ситуация же, произошедшая накануне ночью не была описана ни в одной из этих книг. Чувствовал себя Тимофей отвратительно. Казалось, нужно что-то сделать, как-то повлиять на ситуацию, но руки опускались, над всем довлело осознание, что в итоге майор Кузнецов был прав – если бы он не отдал мертвецам добровольную жертву, те бы перетаскали всех пассажиров по одному. А что же будет следующей ночью? Новая жертва? Кого майор отдаст на этот раз? В голове невольно всплыло детское личико спящей Нади. Неужели.
– Эй, сержант! – вырвал его из размышлений голос незаметно вошедшего майора Кузнецова. – Пойдем, побалакаем?
Тимофей кивнул и проследовал за офицером. Тот повел его вдоль кабины, потом к лесу – подальше от поезда и от кипящих работ над высвобождением состава. Добравшись, наконец, до опушки, майор повернулся к Тимофею, зыркнул хитро.
– Ну что, сержант, небось думаешь, я – сволочь и душегуб?
Тимоха понуро молчал.
– Ты, конечно, правильно думаешь. Другими с войны-то не возвращаются. А что, если я скажу, что в итоге спас больше жизней, чем погубил? Что тогда, что сейчас? Это же простая математика. Что, думаешь, спаслась бы эта девчонка, кабы жмуры и дальше поезд потрошили, ну?
– Но ее отдали вы! – процедил сквозь зубы Тимофей.
– Да, отдал. И, как видишь, только благодаря этому ты сейчас здесь стоишь и бычку включаешь. А на деле-то все гораздо больше и сложнее. Глобальнее, можно сказать, – майор как-то странно присвистнул и вдруг предложил. – Пойдем, кой-чего покажу.
– Увидишь, – Кузнецов, будто невзначай, положил руку на табельный ПМ, одолженный у Тимохиного напарника.
– Никуда я с вами не пойду! – упрямо заявил Тимофей. – Вообще не понимаю, как я мог вам довериться.
– Пойдешь. – осклабился майор. Вдруг из-за сосен показалась грузная фигура казаха.
– Нура? Ты что здесь.
Тимофей осекся. Теперь, при свете дня, он видел, что перед ним не Нурлан, а только кто-то похожий. Некая копия, очень удачная, но не лишенная маленьких недочетов – чуть более острый подбородок, чуть уже, чем надо, глаза. И главное – лицо у Нурлана было совершенно симметричным. Из-за деревьев показалось и двое из вахтовиков, оба сжимали в руках длинные железнодорожные молоточки, какими проверяют целостность колес у вагонов.
– Ну? – майор ткнул стволом в сторону леса. – Или тебя понести?
Вдруг какая-то черная молния метнулась за спиной офицера. Тот даже не успел обернуться – блестящая железяка врезалась ему четко в висок, шурупы вгрызлись в череп. Разъяренная цыганка дернула импровизированное оружие на себя и. голова майора оторвалась, упала в снег. Из обрубка на шее не вылилось ни капли крови.
Рука Тимохи сама дернулась к кобуре, но даже обезглавленный, майор отреагировал мгновенно – с силой саданул ногой в бедро, да так, что Тимофей скривился. Отработанным движением разжал пальцы сержанта, достал из его кобуры ПМ и, не глядя, выстрелил себе за спину. Голова цыганки лопнула кровавым фонтаном, и несчастная женщина повалилась в снег.
– Без нее обойдемся, – раздалось из ямки, в которую упала голова майора. – От этих маргиналов никакого толку. А вот ты нам еще пригодишься – свой мент всегда нужен. Взять его!
Нурлан и вахтовики двинулись на Тимоху. Тот отступил назад, споткнулся о какое-то бревно, сел на задницу. Дрожащие губы силились произнести имя напарника, но выводили лишь:
– Баранки гну! Не тяните! – приказала голова майора из-под снега.
Один из вахтовиков оказался уже совсем близко, прицелился молотком в торчащее и уязвимое Тимохино колено.
– Чайку не желаете? – раздалось вдруг рядом. Вахтовик едва успел повернуться на голос, как получил в лицо добрую порцию крутого кипятка. Скуластая пролетарская морда тут же потекла, будто пластиковый стаканчик, брошенный в костер, а Лешка заплясал вокруг майоровых прихвостней, брызгая по-македонски из двух чайников кипятком то на одного, то на другого. Вот второй вахтовик замахнулся, но из носика вырвалась очередная струя, и молоток выпал из ладони; рука расплавилась, обнажая вместо костей голые черные ветки. Вот Нурлан двинулся на Леху и получил из чайника прямо в лицо. То промялось внутрь, глаза провалились, а рот растекся обиженной буквой «о».
Лешка крутился юлой, поливая кипятком то одного, то другого противника. Наконец, когда те растеклись тремя темными лужами из палок, камней и непонятных клубней, помощник машиниста отбросил один чайник в сторону. Во втором еще осталась половина. Лешка протянул руку Тимофею, помогая встать.
– Я проследил за вами из окна. Мне он, – Лешка кивнул на застывший посреди опушки безголовый труп, – с самого начала не понравился.
– Кто это такие? – дрожащими губами еле выдавил Тимофей.
– Неважно, кто. Главное – сколько их.
– Много, ой много, – раздалось из лунки в сугробе. – А скоренько еще больше будет.
Лешка обернулся, навис над лункой и вперил полный ненависти взгляд в улыбающуюся рожу майора. Тот скалил ровные, слишком белые зубы, и в глазах его плясали торжествующие искорки.
– Запоздало ты, начальник, понял, куда девки пляшут.
– Главное, что понял! – отрезал Лешка и наклонил чайник над головой Анатолия Валентиновича. Раздалось громкое шкворчание. Тимоха глядел, как завороженный, как обваривается и плавится лицо майора, обнажая серые мышцы, а под ними – сплетение веток, будто вместо черепа у того была корзина. Движение совсем рядом он заметил слишком поздно, только успел отшатнуться, чтобы увидеть, как крепкая рука обезглавленного тела вцепилась в Лешкину глотку, сдавила. Тот закашлялся, раздался хруст. Пальцы плотно схватились за кадык и резко вдавили его внутрь шеи. Лешка упал не землю, закашлялся, хватаясь за горло, шумно пытаясь втянуть воздух, но вдохнуть не получалось.
– Тварь! – взревел Тимоха и кинулся к офицеру. Выхватив упавший набок чайник, он выплеснул остатки на майора. Воды не хватило, и тот растекся только до пояса, а ноги остались стоять, напоминая причудливый пень. Отбросив чайник, Тимоха бросился к Лехе. Помощник машиниста уже задыхался – лицо его было лиловым, губы посинели, выпученные глаза, казалось, в любую секунду выпадут из глазниц.
– Вы. веди. Вы. веди. – прохрипел он из последних сил. Глаза его застыли, а напряженная до предела шея повисла, Лешка обмяк, так и не договорив. Но Тимоха и сам все понял.
Перегон (Часть первая)
Медленно в снежном вихре проплывал за окнами зимний лес. Тускло горели лампы ночного освещения в вагонах. Пахло выпитой водкой, вареной курицей, носками и потом. Ворочались на своих полках пассажиры. Кто-то храпел, кто-то – наоборот, не мог уснуть и сквозь зубы призывал проклятия на головы храпунов. Едва-едва слышимая, будто комариная песнь, звенела музыка в чьих-то наушниках. Кто-то ковырялся в телефоне, кто-то пытался читать. Перешептывались кумушки, шлепали с молчаливой суровостью картами по столу вахтовики. Кто-то тайком курил в тамбуре. Пели свою перестукивающую колыбельную колеса. К следующей станции состав должен был добраться лишь к утру, и никто не предполагал, что остановку придется совершить раньше.
Тайга, укрытая пушистым белым одеялом, лениво огибала поезд с двух сторон. Казалось, вот-вот въедешь в лес, но нет – выныривали из бурана новые и новые шпалы. Валерий Степаныч, машинист поезда Чита-Благовещенск, прищурившись, вглядывался в мечущуюся за стеклом порошу. Этот участок дороги Степаныч не любил. Кругом тайга, Сибирь, ни единой живой души. Случись что – неделями будешь ждать помощи, а уж в такой буран – хорошо если к весне откопают.
Состав шел медленно, лениво, ниже разрешенной, но Степаныч, скорее, предпочел бы нагоняй от начальства и недовольных опозданием пассажиров, чем сошедший с рельсов поезд – и это накануне его пенсии! Нет уж! Тише едешь – дальше будешь. По старой привычке он ворчал себе под нос, даже не замечая, что говорит сам с собой:
– Диспетчеры, суки, всех вкруголя послали, а я продирайся. Ну как же, Степаныч опытный, Степаныч выдюжит. Нет бы на станции постоять, погреться, у них, сволочей, расписа-а-ание… Встрянем ведь, потом не вытягаешь… Тьфу-тьфу-тьфу.
Мощные фары разгоняли ночную мглу, ветер швырял снежинки в лобовое стекло. Рельсы вырастали будто бы из бесконечного ничто и мгновенно исчезали под носом многотонного локомотива. Валерий Степаныч открыл было боковое окошко – выкурить сигаретку – но тут же захлопнул: в кабину непрошеным гостем ворвался ветер-баловник, нанес полную кабину гостинцев – снежных хлопьев. Щелкнул замок на двери за спиной.
– Ну наконец-то! Тебя за смертью посылать!
Лешка – помощник машиниста – долговязый болван, Иркин племянник, втиснулся в кабину с двумя чашками чая в подстаканниках. Состав качнуло, и Лешкины рукава обдало горячим напитком.
– Эх ты, криворучка! Давай сюда!
Валерий Степаныч жадно отхлебнул чаю, насладился чувством того, как теплый глоток прокатывается по пищеводу в желудок. Хорошо!
Вдруг болезненной резью напомнил о себе кишечник. «Вот так наелся котлет!» – с досадой подумал Валерий Степаныч, памятуя о недавно поставленном диагнозе «язва желудка», – «Лишь бы прободения не случилось!» Обычно старый машинист терпел до остановок, но тут уж больно мощно скрутило. Рявкнул:
– Лешка! Я на дальняк! Буду. минут через пятнадцать.
– А мне что делать? – растерялся тот. В помощники Лешка заделался без году неделя и пока умел разве что кивать да задавать тупые вопросы.
– Ничего! Случится что – ко мне ломись!
И Лешка остался один в кабине. До сих пор ему не хватало усердия запомнить, что делают все эти реле, кнопки и рычаги. Валерий Степаныч тоже не горел педагогическим долгом, буркнул: «Сюда – быстрее, сюда – медленнее, тут – экстренное торможение. Рулить не надо. Дальше по ходу разберешься!»
Напряженный, Лешка уставился в черно-белую мглу, в надежде, что ничего, требующего его внимания за время отсутствия Валерия Степаныча не произойдет. И, как назло, он ошибся.
На рельсах вдалеке стояла женщина. Как он ее увидел в такой метели, да еще и ночью – одному Богу известно. Лешка даже протер глаза – вдруг показалось. Но нет, женщина действительно была. И хуже того – она изо всех сил махала над головой каким-то белым полотнищем, точно на первомайской демонстрации.
– Куда ж ты, дура? – прошептал Лешка. Заметался по кабине, еле нашел нужный рычаг, дал длинный истеричный гудок. Тот разнесся по тайге, нарушая тишину, тревожа пассажиров и разных лесных тварей. Лешка и сам едва не оглох, а девка все стояла на путях и не думала никуда уходить. Вот уже можно было разглядеть простое белое платье до колен; волосы, прикрытые косынкой и раззявленный в крике рот.
Что же делать? Лешка сжал кулаки на приборной панели, да так, что костяшки побелели. Бежать к Степанычу? Не успеет. Ехать дальше? А вдруг эта упрямая так и останется на путях? Что же, грех на душу брать? А если остановиться? Это же и на штраф можно влететь, и Степаныч заругает, да и нет у него, у Лешки, таких полномочий.
А женщина, тем временем, приближалась, и в ярком свете слепящих фар казалось, будто не лицо у нее, а блин, белый и плоский, с распахнутым зевом беззубого рта.
Это стремительное приближение лишило Лешку остатков здравомыслия. Плюнув на все, он недолго думая вытянул ручку сразу в шестое положение. Поезд содрогнулся. По тайге пронесся жуткий металлический скрежет, точно какой-то сказочный гигант скрипел над ней железными зубами. Лешку бросило на панель, и он расквасил себе нос, вдобавок опрокинув на себя обе кружки чаю, и зашипел как рессора. А сзади все скрежетало, грохотало и гремело, будто все воинство ада нагоняло состав.
Вывалился из туалета Валерий Степаныч, спешно натягивая брюки.
– Ты чего ж гаденыш. На минуту оставить.
– Там человек на путях! – зажимая нос, сообщил с пола Лешка.
– Какой человек, дурак? Тут куда ни ткни – одна тайга, до ближайшего населенного пункта двести кэмэ!
– Да вон, сами посмотрите!
И Степаныч посмотрел. Действительно, на путях стояла баба – лет пятидесяти на вид. Толстомясая, руки, как докторские колбасы, морда круглая и улыбается в тридцать два зуба. В руках ее развевалось кипенно-белое полотно. Но страннее всего было то, что из одежды на ней было всего-то платьице, кофта с крупными пуговицами да косынка на голове. Валерий Степаныч на всякий случай глянул на термометр – тот показывал нормальную человеческую температуру: тридцать шесть и шесть, только со знаком минус.
Вздохнув, старый машинист накинул полушубок и с кряканьем выпрыгнул из вагона, тут же погрузившись в сугроб едва ли не по пояс. Оглянулся на состав – два вагона поднялись над рельсами, образовав собой горб.
«Вот это мы встряли, – обреченно подумал он. – Это ж надо, за полгода до пенсии!»
Обернувшись, с досадой посмотрел на бабу, стоящую на рельсах. В свете фар локомотива она казалась ненастоящей, нарисованной, точно кто-то в шутку установил на путях картонную фигурку, чтоб пугать машинистов. Сплюнув, Валерий Степаныч рванул к ней, а подойдя вплотную, вцепился в плечи и принялся орать благим матом:
– Ты что творишь, дура, мля? Не видишь, мать твою, из-за тебя состав встрял? Чего ты лыбишься? Чего? Куда?
Через лобовое стекло Лешка смотрел, как женщина машет Степанычу своим белым не то платком, не то шарфом, зазывая его куда-то в лес. Степаныч хмурится, матерится так, что уши вянут, а эта – знай себе улыбается и за собой манит. Вот сперва «человек на путях» покинул освещенный пятачок перед локомотивом, а следом во тьму ночного леса шагнул и Степаныч.
Лешка ждал минуту, другую, третью. Потом все же схватил рацию и принялся панически выкрикивать «Прием! Прием!» в микрофон. Наконец, динамик в ответ влажно хрюкнул и больше не отвечал. Ни спустя час, ни спустя два часа Степаныч так и не вернулся.
Большинство пассажиров высыпали наружу в первый же час – поглазеть, поохать, поснимать на телефон, посудачить, да и просто-напросто покурить на свежем воздухе. Лезли с вопросами к проводникам, а те лишь разводили руками – мол, пока непонятно. Сами подходили к Лешке и строго требовали позвать машиниста или начальника поезда, а тот и не знал куда деваться, только тыкал пальцем в сторону леса. Выкатился из своего купе депутат заксобрания Амурской области и метался по вагону, обещая «всех тут распатронить». Безудержно тявкал в переноске чей-то карликовый пудель, плакали дети, охали бабки. Весь поезд проснулся.
Внимание от вставших горбом вагонов (одна тетка даже ссыпалась со второго яруса и теперь оглашала округу воплями вперемешку с бранью) отвлекла. бабка. Самая обыкновенная, немного скрюченная, с платком на голове и огромной тележкой. Она катила свою ношу по искрящей в свете окошек снежной глазури, оставляя след от колесиков, и скрипела зазывно, ни к кому конкретно не обращаясь:
– Пирожки горячие, с ливером, с яйцом, с капустой! Свежие, румяные!
У проводников от такого, конечно, глаза на лоб полезли – они-то знали, что тут куда ни ткнись – кругом тайга. Пассажиры, соскучившиеся по свежей выпечке – некоторые провели в пути уже долгое время – дружно окружили бабку, принялись совать ей купюры. Та брала деньги не глядя, сдачу не давала, все доставала пирожки из своей бездонной котомки и раздавала пассажирам. Даже кто-то из проводников подтянулся в стихийно образовавшуюся очередь. Только какая-то цыганка, высунувшись в тамбур, все верещала:
– Не подходите к ней! Бэнк проклятый! Не подходите, не видите что ли – у ней глаза без мяса!
Конечно, цыганку никто не слушал. Глаза без мяса – выдумает же. Вдобавок, что она там видела из вагона, да еще посреди ночи? Только проводники нервно перешептывались и вращали оффлайн-карты местности на смартфонах: гадали, откуда могла появиться бабка. Рядом с проводниками материлась пигалица в пуховике до колен и тыкала замерзшими пальцами в экран смартфона.
– Сука, не ловит! Что за жопа мира?!
Вдруг откуда ни возьмись перед ней выросла бабка с пирожками, протянула дымящуюся выпечку:
– Нет, спасибо! – ответила девчонка, не отрываясь от экрана поднятого к небу смартфона – ни черточки.
– Отведай, милая, от чистого ж сердца предлагаю!
– Спасибо, я на диете!
Бабка недовольно покачала головой, и если бы Маша оторвалась от своего гаджета и опустила глаза на старуху, то увидела бы, как из румяного бока пирожка высунулись два заскорузлых пальца и будто ощупали воздух, после чего нырнули обратно.
– Ну как знаешь! – ответила бабка, убрала пирожок обратно в сумку и зашагала обратно в ночной лес.
Пассажиры медленно разбредались по вагонам, ругая РЖД и нахваливая пирожки; Лешка взахлеб рассказывал проводникам про странную бабу на путях; Маша, убедившись, что большая часть пассажиров разошлась, украдкой достала сигарету. Закурила, прикрывшись от ветра. Маше было пятнадцать лет, и она с родителями ехала к бабушке в Благовещенск. В Москве у нее остался парень, которому она не писала вот уже почти четыре часа, а с собой – пачка тонких сигарет «Вог», мобильник, уродливый пуховик «зато придатки прикрывает» и лишние, по ее мнению, килограммы веса. Никакая диета Маше, конечно же, не требовалась – в ней и так было едва ли сорок с лишним килограмм. Во всем был виноват ее парень из Москвы – Антон. Тот как-то, не подумав, назвал девушку «жопастой». После громкой ссоры и двухнедельного расставания Маша с Антоном все же сошлись вновь, но вот обиду Маша затаила и твердо решила худеть. В эту ночь Антон собрался с друзьями поиграть по сети в «Батлу». Он как заведенный щелкал мышкой, отхлебывал из бутылки неприятно-теплую «Оболонь», азартно матерился и если бы сейчас узнал, что его нечаянно брошенное слово «жопастая» спасло Маше жизнь – то очень бы удивился.
Через полчаса после ухода бабки с пирожками произошло несколько событий.
Во-первых, Маша не удержалась и стащила из папиной дорожной сумки пачку печенья, а теперь грызла его, отвернувшись к стенке и слушая Земфиру под одеялом.
Во-вторых, у бабки, что везла своей сестре в Благовещенск из Читы лекарства, в суматохе пропал кошелек. В том же вагоне ехала та самая цыганка, что кричала про глаза без мяса, с мелкой вертлявой дочкой, похожей на обезьянку. Разумеется, все обвинения посыпались на черноволосую ромалэ. Цыганка крысилась, трясла похабно юбками и предлагала себя кому-нибудь обыскать, а соседи по плацкарту смущенно прятали глаза.
В-третьих, те пассажиры, что брали у бабки пирожки, оказавшиеся на поверку все, как один, с ливером, теперь выстроились томящейся неровной очередью к туалетам, заняв все проходы в вагонах. Самые нетерпеливые же, недолго думая, выскакивали наружу и усаживались прямо в сугробы, отмораживая задницы и кляня на чем свет стоит чертову старуху и ее пирожки.
И, в-четвертых, пока Лешка с проводниками махали руками, судили и рядили, что делать с перекошенными вагонами – начальника поезда будить так и не стали: не проспавшись, этот зверь по синей лавочке принялся бы вершить правосудие направо и налево – из лесу вышел Валерий Степаныч. Бушлат, весь изорванный, был нараспашку; на голой груди, поросшей седым волосом, болтался нательный крестик. Полные сапоги снега и совершенно ошалевшие глаза. Проводники с Лешкой во главе бросились к машинисту, принялись его расспрашивать, мол, куда и что, а он знай себе, мычит, глаза пучит и невпопад тыкает пальцем в поезд; агукает в бороду, что младенец.
Привели его, конечно, в теплую кабину, нацедили кипятку из титана, заварили чай, сунули в руки. Мало ли, вдруг в шоке человек… А Степаныч сидит и губами шлепает – есть просит. Накормили его, чем богаты – кто бутерброды принес, кто котлетки домашние; коньяку даже раздобыли. И осторожно так спрашивают – что ж случилось, как будем действовать, и когда, собственно, поедем дальше. А Степаныч, знай себе, мечет угощение и чай прихлебывает.
– Глядите! – вдруг вскрикнул Лешка. – Что у него с рукой?
Действительно, рука, которой Степаныч держал стакан с чаем – прямо так, без подстаканника – поплыла, будто восковая свеча. Прилипла намертво к посуде. С ладони на пол стекали телесного цвета густые капли.
– Смотрите, он. плавится?!
Степаныч отреагировал на крик, посмотрел на Лешку, и вдруг левый глаз взял и выкатился крупной белесой каплей прямо в чай и начал там растворяться, как кусок масла. Проводники застыли в немом ужасе. Машинист растекался. Отвисла челюсть, прилипла к груди; стекали щеки по густой бороде; круглый живот вдруг провалился внутрь себя, обнажив кроваво-красную нору. Именно в эту секунду так неудачно влез в кабину начальник поезда Дмитрий Григорьевич, в пиджаке на босу грудь. На опухшем его лице явственно виднелись следы продолжительных возлияний, на шее багровел засос. Окинув кабину нетрезвым взглядом, он, как ни в чем ни бывало, поинтересовался:
– А что тут у нас, собственно происходит?
Эти слова стали для него последними. Степаныч резко поднялся с места и ловко сунул кулак в приоткрывшийся от удивления рот начальника поезда. Тот замычал, машинист продолжал проталкивать кулак внутрь, а потом резко дернул. В глотке Дмитрия Григорьевича что-то хрустнуло, и он медленно осел на пол. Глаза его продолжали удивленно пялиться на Степаныча, а чуть погодя – застыли навсегда.
Первой завизжала Танечка – молоденькая проводница из седьмого вагона, к ней Лешка давно клинья подбивал. Следом крик подхватили и остальные. Начался хаос. Степаныч, будто возмущенный происходящим балаганом, повернулся к Тане и завыл возмущенно дыркой, оставшейся на месте расплавленного рта. Второй глаз вытек, налип недожаренной яичницей на бушлат, но машиниста это, кажется, совсем не беспокоило – раздражал его явно Танечкин визг – пронзительный, истерический, на одной ноте. С клокочущим ворчанием, идущим откуда-то из груди, он ринулся на проводницу, устремив оплывшие пальцы к тоненькой шее. Лишившись кожного покрова, черные и кривые, они больше всего напоминали голые ветки; даже точно так же разрастались на кончиках.
Все это Лешка успел разглядеть за секунду до того, как облил своего дядьку-машиниста из чайника. Тот страшно завыл, точно таежная вьюга. Вся его кожа мгновенно облезла, открывая глазам какую-то замысловатую корягу вместо черепа. Та, лишенная плоти, провалилась под палки-ребра, где вместо органов – печени, кишечника и измученного язвой желудка Степаныча – лежали какие-то комья. Машинист весь уменьшился, осел. Его глотка, сделанная словно из сухой кишки, продолжала издавать вялое неразборчивое верещание, пока весь он не истаял окончательно. На полу остались штаны, бушлат, сапоги, целая груда веток и прочего лесного мусора. Посередине лежал только странный круглый предмет – не то корень, не то древесный гриб. Отростки его горестно поникли, а сам «корень», казалось, распадался на глазах. Прошло несколько секунд, и он, как и Степаныч, превратился в бурую вонючую лужу. В ней поблескивал нательный крестик на цепочке. Ни слова не говоря, Лешка поднял крестик, вытер о штаны и нацепил на себя, убрав под свитер. Остальные проводники ошарашенно молчали, наблюдая эту странную и ужасную сцену, только Танечка продолжала издавать тихий-тихий, уже затухающий визг, похожий на звон в ушах. Лишь спустя несколько секунд шока в абсолютной тишине Лешка услышал треск статики от мокрой насквозь старенькой РВС, облитой им из чайника.
Наде было неспокойно. Впрочем, спокойно Наде не было с тех пор, как Вадим на новость о беременности выпучил глаза, залепетал и принялся совать ей какие-то деньги. Надя даже сходила в клинику и честно отсидела в очереди, а в последний момент сбежала – не выдержала. Подключилась семья Вадика – принялись давить, уговаривать, мол, не порти жизнь – он молодой парень, вы оба еще институт не закончили, куда рожать? Вадик стал какой-то странный, стал ее избегать, появлялся на парах пьяный. Когда Надин живот округлился, и скрывать что-либо уже не было смысла, Наде пришлось звонить домой, в Читу. Мать ревела в трубку белугой, отец гневно рычал медведем. Денег родители прислать отказались. Домой было ехать никак нельзя. Спасла случайность – о ситуации прознал друг детства Володя, в прошлом в Надю глубоко и безответно влюбленный. Едва услышав о ее непростом положении, он тут же рубанул с плеча: «Приезжай. У меня жить будем. Квартира просторная, на всех места хватит!» Так Володя разрубил гордиев узел Надиных проблем, прислал деньги на билеты и отбил короткое сообщение: «Жду». Володя служил в полиции в Благовещенске, и теперь Надя направлялась туда – начинать новую жизнь.
В кошельке у нее оставалось двести рублей, на телефоне и того меньше – на один звонок Володе, который должен был ее встретить на станции. И теперь, из-за задержки поезда он мог надумать себе, что Надя не приедет этим рейсом, что она предпочла ему кого-то другого, как и пять лет назад. И тогда Наде не оставалось бы ничего, кроме как лечь на рельсы и ждать следующего поезда – благо тот бы по закону подлости приехал вовремя.
Когда состав изогнулся страшным креном, Надя как раз гуляла по коридору тамбура – успокаивала разбушевавшегося внутри нее человечка, который вдруг ни с того ни с сего принялся толкаться, ворочаться и пинать ее в мочевой пузырь. Надю бросило на стенку, и она едва успела прикрыть живот руками. На мороз с прочими пассажирами она не пошла – что от нее, залетевшей по глупости девятнадцатилетней девчонки, толку? Осталась в плацкарте – с тяжело дохающим благообразным старичком и молодым сутулым парнем, который все суетился вокруг Нади – помогал ей достать сумки с полки, приносил кипяток и вообще старался быть всячески полезен – она ему явно нравилась. Вот и сейчас выскочил наружу, бросил за спину:
– Я только посмотрю, что там случилось.
Вернулся раскрасневшийся с мороза, возбужденный, тараторил:
– Блин, поезд застрял. По ходу из-за снега. Проводники говорят, машинист пропал. А еще там бабка ходит – пирожки продает, прикинь! Я два взял, угощайся!
– Спасибо, Сереж, меня что-то подташнивает.
От вида выпечки ей и правда стало нехорошо – один лишь вид жирного, блестящего от масла теста заставлял желудок выписывать пируэты. Вдобавок, Наде было неловко перед Сережей – тот постоянно крутился вокруг нее, интересовался наличием мужа или парня; всячески намекал, что ничего не имеет против женщины «с прицепом», мол, «отец – тот, кто воспитал». Сережа нравился Наде – высокий, сероглазый, с тонкими руками, но ей не хотелось давать бедняге ложных надежд.
Сережа слопал первый пирожок сразу, второй – спустя десять минут бесплодных уговоров. А через полчаса Сереже стало плохо. Он то и дело зажимал живот ладонью, ойкал и беспокойно ерзал на верхней полке. Наконец сдался и занял место в очереди в туалет – та выстроилась через весь плацкарт.
Надя устроилась на своей нижней полке – которую ей тоже уступил Сережа – и попыталась задремать. Ей это почти удалось, как вдруг за плечо девушку настойчиво потрясли. Над ней стояла вульгарного вида тетка в домашнем халате и возмущенно раздувала ноздри:
– Барышня, вы не слышите, там вашему парню плохо? Заперся, воет.
– Он не мой парень. – проронила Надя еле слышно, но чувство вины по отношению к Сереже заставило ее подняться. По пути к туалету ее проводил взглядом с десяток искаженных болезненной гримасой лиц. Постучав в дверцу, она позвала:
– Сережа? Ты в порядке?
– Уходи, – глухо отозвалось из-за двери.
Она было послушалась, но, обернувшись, увидела за своей спиной недовольную толпу.
– Сереж, что с тобой? Открой дверь!
– Уходи, я кому сказал! Вали отсюда! На хрен пошла! – в словах попутчика сквозила истерика.
– Сережа, открой дверь!
– Я врач, я могу помочь! – раздался голос с другого конца вагона, и это придало девушке уверенности.
– Сереж, здесь врач. Может, у него есть с собой какие-то лекарства. Открой, пожалуйста, ну же!
– Да чё ты телишься! – возмутился здоровый дембель в тельняшке. Он сверзился со своей полки, встал во весь рост, едва не упершись бритой головой в потолок вагона и подошел к двери. Недолго думая, саданул ногой в район замка, потом еще раз и еще. Дверь распахнулась, ударила о стенку, и зрелище, представшее Надиным глазам заставило ее вывалить все то немногое, что она съела за день, на и без того не самый чистый пол вагонного туалета.
Сережа восседал на унитазе «в позе орла». Голова свисала на грудь, с оттопыренной нижней губы тянулась ниточка слюны. А в металлический унитаз под его ногами свисало что-то сизое, длинное, толстое, никак не похожее на то, что обычно выходит из человека. Сережа с трудом поднял помутневший взгляд на Надю, перевел его на дембеля и выдохнул из последний сил:
После чего повалился на пол лицом вперед, а из Сережиного зада продолжали, подобно червям, выползать его собственные внутренности.