Виктор Пелевин "Жизнь насекомых"

"- Вся жизнь ночного мотылька. и есть секунда, которую он тратит, чтобы попрощаться с темнотой. К сожалению, ничего, кроме этой секунды, в мире просто нет. Понимаешь? Вся огромная жизнь, в которой ты собираешься со временем повернуть к свету, на самом деле и есть тот единственный момент, когда ты выбираешь тьму. (. )- А если я хочу перестать выбирать тьму? - спросил Митя.- Выбери свет, - сказал Дима.- А как?- Просто полети к нему. Прямо сейчас. Никакого другого времени для этого не будет."(Суть этого диалога, происходящего в главе "Памяти Марка Аврелия", проясняется в последней, предшествующей "Энтомопилогу", в котором в липучке гибнет Наташа, главе "Второй мир" - там Митя сражается с собственным трупом).

Философски (если эта категория всерьез применима к "священным" писаниям Пелевина) "Жизнь насекомых ближе всего к "Чапаеву. ". Свобода как Ничто и Ничто как Свобода и на категориальном уровне, и на уровне символика-метафорическом в "Жизни насекомых" и в "Чапаеве. " обыгрываются с очень незначительными вариациями. Образ "Магадана духа" (глава 8 "Убийство насекомого") - очевидно эстетически родственный "Внутренней Монголии", хотя содержательно противоположный ему: ". Есть где-то такой особый город, куда никто просто так не попадает. (. ) И время по другому течет: тут один день проходит, а там - несколько лет. Так сказать, советская Шамбала наоборот. Но вход в нее то ли под землей, то ли в воздухе, этого я не понял".

Псевдовосточный философский антураж, в свою очередь, как и в более поздних книгах Пелевина, накладывается на псевдокультурологические (зваведомо абсурдные, что снимает с автора всякую ответственность в недостатке образования или неверных трактовок научной методолгии, которой он оперирует как бы в шутку - но с вполне серьезными намерениями) штудии по поводу любых социальных клише. Как в "Поколении П" этимологию "лавэ" Пелевин возводил к английскому варианту термина "либеральные ценности", так здесь он обыгрывает, например, созвучие формул "третий Рим" и "третий мир".

Что касается поэтики романа, то именно на материале "Жизни насекомых" удобнее всего наблюдать, как из яйца философских сказок для советских подростков вылупляется личинка будущего Пелевина-властителя дум, как окукливается, но еще не разворачивает крылья во всей красе (это будет в "Поколении. ", в "ДПП" и в "Священной книге. ") Пелевин-"постмодернист". В отличие от ранних новелл, здесь Пелевин уже пытается играть с разнородными контекстами - от фольклорно-мифологических (главный корпус приморского пансионата, вокруг которого локализовано пространство романа, как бы повернулся "к морю задом по команде безумного Иванушки") до персонажа кошмарных снов любого постмодерниста - Набокова ("по нежному загару того особого набоковского оттенка, которым кожа покрывается исключительно на других берегах"). А главным и определяющим стилистику прозы Пелевина художественным приемом становится растиражированный западными постмодернистами задолго до того, как Пелевин освоил азбуку, противоестественное для традиционной реалистической прозы сочетание в одном контексте принципиально несочетаемых элементов, причем не просто противоположных, а именно разноприродных, и, что характерно для "ДПП" и "Священной книги", сексопатологического характера образов. Образцово-показательный пример - поэма "Памяти Марка Аврелия", выпущенная в свет мотыльком Митей на бумажном самолетике:

(. )3. Но тоска очищает. А испытывать счастье осенью - гаже,Чем напудренной интеллигентной старухе дават минет. (. )

Если в "Чапаеве. " соц-артовское освоение литературного мифа становится структурообразующим для романа в целом (причем дело не только в Чапаеве, но и, например, в образах Жербунова и Барболина, фамилии которых Пелевин явно вычитал на мемориальной доске одного из зданий четной стороны Тверского бульвара, посвященной октябрьским боям 1917 года), в "Жизни насекомых" оно - только "гарнир", но важный. В главах, посвященных муравьихе Марине и непутевой дочери ее Наташе, приводится квази-культурологический (ну совсем как у меня в "Философии поп" - и отчего я не Пелевин? скромный я, поэтому наверное) анализ "Судьбы барабанщика" Гайдара, где она сопоставляется с романами Юкио Мисимы и Достоевского. Попутно пинает и литературных конкурентов, упоминая вскольз авторов альманаха "Треугольный хуй" Всуеслава Сирицына и Семена Клопченко-Конопляных.

Помимо "высокого" культурного контекста, для Пелевина в качестве очень важен и "низменный", попсовый. В эпиграф он выносит стихи Бродского. А завершает "Энтомопилог" текстом песенки "Лето" из репертуара группы "Мираж" (Нет, ну почему же я все-таки не Пелевин?)

Только в "Жизни насекомых" игра с контекстами пока еще поверхностна, ненавязчива и не принципиальна для сути книги. Суть "Жизни насекомых" - ближе к "Затворнику. ", чем к "Оборотню. ". Пелевин, при всех заморочках, пока еще наивный моралист, не вождь и учитель "поколения П", а дитя того поколения, которое, как сказал один мой невзаимный френд, "выросло на книгах братьев Стругацких". Хороший был бы детский писатель, если б не оказался оборотнем в литературных погонах.