Александр Дворкин: настоящий хиппи

Мы знаем его в первую очередь как специалиста по тоталитарным сектам и борца с оккультистами. А ведь когда-то он работал санитаром и был под прицелом у КГБ. Православное крещение принял в Америке, а жизнь в Германии и работу на радио «Свобода» променял на возвращение в нищую Россию 1990-х. Конечно, в разговоре с известным сектоведом Александром ДВОРКИНЫМ мы коснулись темы современного оккультизма, поговорили о том, почему даже очень маленькая ранняя христианская Церковь не была сектой, а кроме того, он рассказал «НС» о своей хипповской молодости и приходе к вере.

Александн Дворкин

— В 1977 году вы совсем молодым человеком покинули СССР. Вас вынудили это сделать или это был отъезд по собственному желанию?

— И то и другое. Но уезжать было страшно. С одной стороны, мой отъезд был сродни умиранию — я пересекал линию, из-за которой не было возврата и прощался со всеми, кого знал, как казалось, навсегда. С другой стороны, я стремился на Запад, мне казалось, что там я смогу найти идеальную жизнь. В 18 лет я стал хиппи по идеологическим соображениям — чтобы «жить не по лжи». Хипповая жизнь увиделась неожиданным выходом, островком свободы в сером советском мире. Но в Советском Союзе, сделав один шаг «в сторону», переиграть ситуацию было уже невозможно. Помню, в Америке меня первое время шокировала фраза «Когда я был студентом, я был хиппи» — потому что у нас если ты хиппи, то ты однозначно не студент. Какое-то время я благодаря усилиям мамы еще держался в Ленинском педагогическом институте на филфаке. Потом меня наконец выгнали, я вздохнул с облегчением, тут же сам исключился из комсомола — и это уже было начало конца, потому что такого советская власть не прощала.

После ухода из комсомола практически все «нормальные» работы были для меня закрыты, я стал санитаром в травматической реанимации. Сначала было тяжело и страшно, но потом я привык, зато получал удовлетворение от того, что это действительно нужная работа.

Меня много раз задерживала милиция, требовали, чтобы я подписывал какие-то доносы — нужно было перечислять людей, которые при мне говорили антисоветские вещи и т. п. Я отказывался, меня били и отпускали до следующего раза. Но на самом деле помимо какого-то идеологического противостояния вся моя жизнь тогда была в высшей степени греховной, без веры в Бога (я вырос в атеистической семье), в ней отсутствовала какая-то моральная основа. И когда мои родители, совершенно справедливо считавшие, что я погибаю, говорили мне, что нельзя делать то или другое, я искренне недоумевал — почему? Ведь если Бога нет, то совершенно очевидно, что все позволено, не так ли?

Правда, со временем у меня появилось ощущение, что чем-то не тем обернулась вся наша хипповская свобода, особенно когда начались наркотики, и когда вчерашние друзья начали друг другу эти наркотики продавать. Все это было очень тяжело, страшно и противно. И тут выяснилось, что для меня все же было не «все позволено». Почему? В моей тогдашней системе координат ответа на этот вопрос не было.

В какой-то момент мы написали воззвание к советскому правительству, где говорилось примерно следующее: мы не хотим лгать, кривить душой и играть в ваши игры, мы политикой не занимаемся, живем своей жизнью, вам не мешаем, а вы не мешайте нам, — и запустили его в самиздат. После этого мы вынуждены были скрываться на конспиративной квартире, вечером не включали свет, существуя при свете сломанного телевизора, на телефонные звонки и звонки в дверь отвечали только после сложных сигналов. Но кто-то сообщил эти сигналы «куда следует», и когда мы, думая, что это свои, открыли дверь, там стоял наряд милиции. Нас забрали, долго держали, вызывали по одному для допросов «с пристрастием», а потом меня пригласили в отдельный кабинет, где два человека в штатском мне сказали: у тебя же лежит приглашение в Израиль, давай уезжай на Запад, иначе повезем тебя на Восток. Это приглашение, тогда оно называлось «вызов», мне прислал мой друг, московский хиппи, который уехал в Америку, оно несколько месяцев пролежало в ящике стола, я и забыл про него, и вдруг эти люди мне прямо говорят, что мне стоит из страны уехать. И я счел, что, наверное, это знак — на Западе я наконец-то найду настоящую жизнь хиппи, «припаду к истокам». Мы-то считали себя жалкими эпигонами настоящих хиппи, живущих в Америке.

Март 1977 года, за день до эмиграции. «Уезжать было страшно — я пересекал линию, из-за которой не было возврата. Но одновременно мне казалось, что на Западе я найду идеальную жизнь настоящих хиппи»

Со временем я понял, что если где и были настоящие хиппи, то это были мы. В Америке человек мог несколько лет хипповать, а потом возвратиться к нормальной жизни; в Советском Союзе это было невозможно. За свой выбор ты нес ответственность всей своей жизнью. К слову сказать, в Америке хиппи я не нашел, потому что попал в Нью-Йорк, а все оставшиеся хиппи к тому времени жили в теплой Калифорнии и представляли собой довольно жалкое зрелище престарелых инфантилов.

— Сейчас вы хотели бы вернуться в Америку?

— Я люблю Америку, очень люблю Нью-Йорк. Это такой город, в котором ты можешь быть тем, кто ты есть, и не чувствовать себя чужим. Там все говорят с акцентом и никому до этого нет дела. Но вернуться туда жить я бы не хотел. И к тому же нынешняя Америка — это совсем не та Америка, которую я знал. Сейчас, я думаю, самая свободная страна в мире — это Россия.

Прививка от оккультизма

— С оккультизмом вы впервые столкнулись, общаясь с хиппи?

— Нет, тогда я совсем со всем этим не сталкивался — до той поры, покуда не решил креститься. Вообще первый год в Америке был для меня очень тяжелый, я сменил массу работ. Один раз устроился на работу в ресторан, в котором, как потом оказалось, мафия отмывала деньги, и чуть не попал в перестрелку… Работал то курьером, то посудомойкой. Потом, правда, постепенно жизнь моя наладилась: я поступил в университет, нашел очень хорошую работу на полставки, нашел себе жилье в Гарлеме, в том самом страшном негритянском Гарлеме, где на самом деле жить было очень интересно.

Если говорить о моем приходе к вере, был один интересный эпизод в Италии, где я жил четыре месяца, прежде чем попасть в Америку. Нам с моим другом местные баптисты подарили по русской Библии. В Советском Союзе Библию мне только давали подержать. А тут была целая Библия, которую я тут же начал читать; и вдруг из нее выпал листок бумаги, на котором было написано, что если вы неверующий, но хотите поверить, то можете прочитать эту молитву. Ну я решил на всякий случай прочесть. Это была молитва вроде: «Боже, я в тебя не верую, но очень хочу поверить, помоги мне в этом» — какие-то совсем простые слова. Я прочел — и забыл, а потом в Нью-Йорке я как-то проснулся утром — и вдруг ощутил себя верующим.

В Нью-Йорке жил мой приятель, тот, который прислал мне приглашение, и, когда мы с ним встретились, он сказал, что крестился и стал православным. При этом он оставался совершенно нецерковным человеком. Я тогда этого, естественно, не понимал. И вот как-то мы с ним гуляли по ночному Нью-Йорку, и он сказал, что вообще-то сегодня Пасха — хочешь зайдем в храм? Мы зашли — это был такой маленький православный домовый храм в обычном здании. Там шла пасхальная заутреня. Приятель мой через какое-то время ушел, а я простоял всю службу, не поняв ни одного слова, помню только, что ощущал, наверное, то же самое, что послы князя Владимира в Святой Софии, не знавшие, где они были — на земле или на небе. Когда служба кончилась, я позвонил этому моему приятелю: «Толя, ты знаешь, я крещусь». Но все так повернулось, что я еще очень долго не крестился.

В то время я работал в ксероксном центре, и буквально через день после того, как решил креститься, нам принесли копировать несколько русских книг религиозного, как мне показалось, содержания. Я пошел посмотреть на заказчика — им оказался эмигрант из Москвы. Так я познакомился с человеком, из-за которого целый год не мог попасть в церковь, потому что он оказался оккультным учителем.

Для меня вся эта сфера только начинала открываться, поэтому, когда я встретил человека, который читает умные книги и говорит слова, которые меня одним звучанием гипнотизировали — патрология, теодицея, сотериология (оказалось, он учился в епископальной семинарии при Колумбийском университете, хотя был не крещен), — я стал относиться к нему как к учителю.

Он давал мне читать всякую оккультную литературу. Как-то Бог меня миловал: эта литература мало меня затрагивала, я в ней находил только какие-то доказательства бытия Божия. И когда я говорил моему учителю, что хочу креститься, он отвечал: «Правильно, я тоже хочу, но креститься нужно у действительно духовного человека. Смотрите: вот такой-то священник — агент КГБ, такой-то — пьяница». Всякий раз он находил, почему этот священник совсем не то, что нам нужно. Потом настал следующий Великий пост, и я решил его соблюдать. Почти весь этот пост я пропостился, а к его концу у меня появилось чувство — что-то не так. Наверное, подумал я, нужно все-таки в церковь ходить, а не просто не есть скоромного. В тот момент я шел по улице и решил, что вот прямо сейчас я должен зайти в первый попавшийся храм. То, что произошло дальше, рациональному объяснению никак не поддается: дело в том, что по этому маршруту — от работы до университета, 30 кварталов, я ходил по меньшей мере два раза в день и мог этот путь пройти с закрытыми глазами, я знал каждое здание, в том числе и несколько протестантских церквей, которые там были. И вот я вижу здание церковной архитектуры, захожу туда, размашисто крещусь и направляюсь туда, где должен был быть алтарь. Вдруг смотрю: какое-то вокруг меня перешептывание, все странно на меня смотрят. Я огляделся и понял, что попал в центральную синагогу! Я прекрасно знал, что она по пути, я каждый день мимо нее ходил, но тут какое-то затмение со мной случилось — я перепутал ее с христианской церковью! Я вылетел оттуда кубарем и понял, что действительно со мной что-то совсем неправильное происходит и что я должен креститься во что бы то ни стало.

Это было на Страстной, а на Пасху я пошел в тот храм, где был в прошлом году, отстоял всю службу, а через несколько дней вернулся туда и попросил священника, чтобы он меня крестил. Только все оказалось не так просто. Священник сказал — нужно начинать ходить в церковь, будем с вами заниматься, готовиться, а там посмотрим. Это мне очень не понравилось. Но деваться было некуда, я понимал, что креститься должен, — и стал ходить в храм. Я просыпал, опаздывал, пропускал, но все же продолжал. На занятиях со священником те оккультные заблуждения, которые у меня были, легко развеялись. Слава Богу, я переболел легкой формой оккультизма, и это мне дало иммунитет к нему на всю оставшуюся жизнь. А потом наступило лето и долгожданный двухнедельный отпуск, я уехал к своему приятелю-американцу в Пенсильванию — я заранее уже ждал этого отъезда, мечтал, как по воскресеньям не буду ходить ни в какую церковь, а буду спать сколько захочу. И действительно, в Пенсильвании в воскресенье я спал-спал, потом встал наконец — и почувствовал себя неуютно. Я понял, что попался: мне не хватает церкви! Потом я уже просыпал и прогуливал намного меньше. Но крестили меня только полгода спустя.

1980 год, США. Перед началом обучения в Свято-Владимирской Духовной Академии

А с моим оккультным учителем мне пришлось расстаться, хотя он много для меня значил. Сначала он мне говорил: «Саша, вы дошли до христианства — это замечательно, но нельзя же останавливаться, шагайте дальше, сколько можно стоять на одной ступени?» Потом, когда я сказал, что твердо намерен креститься, он ответил: «Тогда вы должны выбирать: либо Церковь, либо я». На самом деле этим ответом он преподал мне хороший урок: если ты выбрал один путь, нельзя одновременно идти другим. Я сказал: ладно, я выбираю Церковь, потому что я обещал креститься. А потом я окончил университет и сразу поступил в Свято-Владимирскую духовную академию. Я думаю, во многом мое мироощущение и мировоззрение сложилось именно там.

Тема «секты» — пожизненно

— Почему по возвращении в Россию в 1990-м вы решили заняться сектами?

— Это была идея отца Глеба Каледы, который на тот момент работал в Отделе религиозного образования и катехизации. Он сказал: раз вы с Запада приехали, вы про секты знаете больше, чем мы.

— Это было так?

— Совсем нет. Я почти не сталкивался с сектантами на Западе, за исключением пары эпизодов. Помню, еще в Италии мы с моим другом однажды искали, где бы переночевать, и вдруг увидели большущую палатку, в которой спали кришнаиты. Мы легли на свободные тюфяки на полу и тоже заснули. Очень рано мы проснулись от звука раковины, в которую они трубили, и увидели сюрреалистическое зрелище: голые тощие кришнаиты в набедренных повязках встают и что-то делают в полумраке начинающегося утра. Потом они стали бить в барабаны, ходить кругами и говорить свою махамантру. В общем, спать нам не дали, и мы пошли за угол покурить. Тут к нам подошел один кришнаит и попросил сигарету. А когда мы собирались уходить, он подошел снова и говорит: «Ребят, а можно я с вами? Вы за углом дождитесь, я к вам подбегу, и мы быстро-быстро уйдем отсюда». Так вот мы увели из секты первого человека…

Но на самом деле я мало чего в этом понимал. И сказал отцу Глебу, что вообще-то я историк, а секты мне совсем не интересны, я не за этим вернулся в Россию. Отец Глеб не настаивал. А потом в отдел стали приходить родители, чьи дети попали в секту «Богородичный центр». Мне стало их жалко, я начал немного ими заниматься, потом решил провести однодневную конференцию про «Богородичный центр», на которой я впервые употребил термин «тоталитарная секта» — оказалось, до этого его никто не употреблял, но я об этом не знал. А после этого стали звонить журналисты и спрашивать меня про другие секты, и как-то неожиданно для себя я стал экспертом. Я понял, что эксперт — это не тот, кто что-то знает, а тот, у кого спрашивают. Для того чтобы ответить на их вопросы, мне пришлось связываться с людьми на Западе, просить литературу, а потом в Москве появился датский профессор, который занимался сектами уже много лет, и на его вопрос, кто в Москве занимается сектами, ему указали на меня. В результате я поехал в Данию смотреть, как устроен их центр, и понял, что раз уж я этим занимаюсь, то нужно заниматься профессионально.

— Вы не жалеете об этом? Не хочется все это оставить и снова заняться историей?

— Вопрос, наверное, так не стоит — это уже стало частью моей жизни. Но на самом деле понемножечку историей я занимаюсь, потому что нужно же иметь какую-то отдушину, невозможно заниматься только сектами. Но и оставить это я уже не могу. В каком-то смысле мое имя стало нарицательным, поэтому оставить это дело — значит признать поражение перед сектантами. Наверное, это моя тема уже пожизненно. Хотя я, например, очень не люблю, когда некоторые люди, вместо того чтобы позвонить или прийти ко мне в офис с разными ситуациями и вопросами, начинают отлавливать меня в воскресенье в храме (а я там чтец и алтарник), — потому что когда я в храм прихожу, я не сектовед, я просто прихожанин.

— Вам не обидно, что вас многие ругают, и православные в том числе?

— Бывает обидно, но вообще я стараюсь ориентироваться на критику, если она по существу. Я всегда прошу посылать мне критические отзывы, например, на мои книги по сектоведению, если есть какие-то свидетельства того, что что-то нужно уточнить или исправить, я благодарен за такую критику. Я совершенно нормально отношусь к любым спорам, если они корректны и не переходят на личности. Но большая часть людей, которые критикуют меня в прессе, это сектанты или ангажированные ими персонажи.

— А угрожают они вам часто?

— Вы не боитесь?

— В общем не боюсь. Если кто-нибудь с ножом на улице подойдет — не знаю, наверное, испугаюсь… Но такого пока не было. А так — стукали несколько раз, плевались на улице, я стараюсь к этому спокойно относиться. Самое трудное как раз не угрозы, а все эти постоянные клеветнические кампании, судебные иски, жалобы в прокуратуру — все это очень выматывает.

— Вы разделяете человека и его заблуждения?

— Стараюсь разделять. Честно говоря, не всегда это выходит. Иной раз в ходе дискуссии начинаешь действительно обличать самого человека вместо его учения. Потом жалеешь об этом. Очень трудно постоянно быть в состоянии войны.

— Вы относитесь к этому как к делу своей жизни?

— Я бы сказал — как к церковному послушанию. Я не занимаюсь охотой на ведьм, как некоторые про меня говорят, я вижу свою задачу в том, чтобы предупреждать об опасности, о том, что для человека, который делает выбор, совместимо, а что нет с православием. Кроме сект религиозного типа сейчас есть масса организаций, действующих, например, под маской медицины или таких, которые проводят какие-нибудь тренинги личностного роста. Часть из них используют либо прямо оккультные приемы, либо приемы по манипуляции, порабощению сознания. А это может повлиять на всю жизнь человека. Мы собираем информацию, потом можем предупреждать людей — вы хотите пойти на тренинг какого-нибудь Ляховицкого или Козлова? Вот вам информация относительно того, что там происходит.

Культура — от слова «культ»

— Есть такое мнение, что «вначале христианская Церковь тоже была сектой». Что вы об этом думаете?

— Христианская Церковь никогда не была сектой, даже когда была очень маленькой. Что делают секты? Они отвергают историю и культуру. В любой секте вы эти признаки увидите. Но это то, чего никогда не было в ранней Церкви, потому что она с самого начала подчеркивала свою историчность, преемственность от Ветхого Завета и видела себя не какой-то инновацией, а органичным продолжением истории избранного народа. А секта всегда начинает себя с нуля. Второе — отрицание культуры. Все ранние секты говорили о зле языческой культуры, от которой нужно полностью отказаться. Церковь никогда этого не делала, даже апостол Павел цитирует языческих поэтов, а святой Юстин Философ, первый, можно сказать, христианский интеллигент, говорил, что все, что доброе и хорошее, где бы оно ни было, — наше. Такого отношения вы никогда не встретите в сектах.

Есть секты классические и тоталитарные. Классические секты, например баптисты, не несут в себе социальной опасности. Но удивительно: они существуют уже четыреста лет, а так и не создали своей культуры — я не знаю ни одного баптистского писателя, художника, композитора. Корень слова «культура» — «культ», а если культ состоит из двух прихлопов и трех притопов, культурное дерево из этого вырасти не может. И второе — противостояние. Спросите у баптистов, во что они верят? Они скажут: «Вы, православные, так верите, а мы в это не верим». Но в сектах классических сознание не контролируется, с их членами можно что-то обсуждать; я знаю многих баптистов, которые искренне пытаются найти истину.

— А чем опасен оккультизм, если человек не понимает, что он делает, «балуется» этим по глупости?

— По глупости, но в результате он закрывает для себя путь к Христу. Оккультизм и опасен тем, что смешивает все и вся. «Никто не приходит к Отцу помимо Меня», — сказал Спаситель. А оккультизм предлагает множество якобы равноценных путей. Это прикладной инструмент магизма, а магизм — это отношения с Богом: Ты — мне, я — Тебе.

— Ну и у христиан это встречается…

— Да, весьма распространен магизм по невежеству: я ставлю свечку — и за это получаю пятерку на экзамене. Но вообще в основе оккультизма лежит возможность получить некое тайное знание, которое поможет совершать магические манипуляции в духовном мире. То есть это некий механизм. И это противоположно тому, что есть в христианстве, где принципиально никаких гарантий спасения быть не может. Я могу всю жизнь ходить в церковь, исповедоваться, причащаться, помогать бедным, тем не менее для моего спасения все внешние вещи, которые я делаю, могут ничего не значить.

Оккультизм наукообразен, и, может быть, тем он особо опасен для нашего общества, где наука какое-то время занимала место религии (вспомните физиков, мучеников от науки, которые ночуют возле синхрофазотронов, делают открытия, переоблучаются и умирают). Люди начинают воспринимать оккультизм через это наукообразие, через какую-нибудь «великую тайну воды» или плесени. Оккультный жаргон окружает нас со всех сторон: «энергетика», «аура», «карма», «торсионные поля» — все это льется с телеэкранов. А кто контролирует язык, тот контролирует сознание. Ну а дальше секты всем этим пользуются, потому что они как раз разговаривают на этом жаргоне.

— Многие люди искренне ходят в храм — и одновременно всякой мистикой и магией интересуются. Может, у них просто путаница в догматике?

— Этой проблемой должна заниматься Церковь, но к догматике это никакого отношения не имеет. Человек может быть несведущ в догматике, не знать, что такое, например, ипостасное единство двух природ во Христе, и при этом быть истинным христианином и верить именно в Иисуса Христа. Но когда человек немножко молится Христу, а потом идет к бабушке, а потом еще, на всякий случай, к целительнице рейки, а по вечерам высматривает летающие тарелочки — это не догматика, это совершенно смешанное оккультное мышление.

Человек волен верить во все, во что он хочет. Но если ты выбираешь Христа, а христианство — это не религия, это путь к спасению, — ты не можешь одновременно идти другими путями. Римский мир готов был принять христианство, если оно признает равноценность всех остальных путей: «поставьте статую Христа среди других богов — и все в порядке». Христиане наотрез отказались это делать. За это их казнили.

Если человек еще не сделал свой выбор, он думает, сопоставляет — это нормально. Но покуда он выбирает, он, например, не может причащаться. Если человек хотя бы один из членов Символа веры не признает, его крестить нельзя. И говорить об этом мы должны. Никого нельзя лишать свободы, но предупредить о том, что выбор неизбежен — одна из наших главных апологетических задач.