Степь (история одной поездки) - Чехов А.П.

Из N., уезд­ного города Z‑ой губер­нии, ран­ним июль­ским утром выехала и с гро­мом пока­тила по поч­то­вому тракту без­рес­сор­ная, ошар­пан­ная бричка, одна из тех допо­топ­ных бри­чек, на кото­рых ездят теперь на Руси только купе­че­ские при­каз­чики, гур­тов­щики и небо­га­тые свя­щен­ники. Она тарах­тела и взвиз­ги­вала при малей­шем дви­же­нии; ей угрюмо вто­рило ведро, при­вя­зан­ное к ее задку, — и по одним этим зву­кам да по жал­ким кожа­ным тря­поч­кам, бол­тав­шимся на ее облез­лом теле, можно было судить о ее вет­хо­сти и готов­но­сти идти в слом.

В бричке сидело двое N‑ских обы­ва­те­лей: N‑ский купец Иван Ива­ныч Кузь­ми­чов, бри­тый, в очках и в соло­мен­ной шляпе, больше похо­жий на чинов­ника, чем на купца, и дру­гой — отец Хри­сто­фор Сирий­ский, настоятель1 N‑ской Нико­ла­ев­ской церкви, малень­кий длин­но­во­ло­сый ста­ри­чок в сером пару­си­но­вом каф­тане, в широ­ко­по­лом цилин­дре и в шитом, цвет­ном поясе. Пер­вый о чем-то сосре­до­то­ченно думал и встря­хи­вал голо­вою, чтобы про­гнать дре­моту; на лице его при­выч­ная дело­вая сухость боро­лась с бла­го­ду­шием чело­века, только что про­стив­ше­гося с род­ней и хорошо выпив­шего; вто­рой же влаж­ными глаз­ками удив­ленно гля­дел на мир Божий и улы­бался так широко, что, каза­лось, улыбка захва­ты­вала даже поля цилин­дра; лицо его было красно и имело озяб­ший вид. Оба они, как Кузь­ми­чов, так и о. Хри­сто­фор, ехали теперь про­да­вать шерсть. Про­ща­ясь с домо­чад­цами, они только что сытно заку­сили пыш­ками со сме­та­ной и, несмотря на ран­нее утро, выпили… Настро­е­ние духа у обоих было прекрасное.

Кроме только что опи­сан­ных двух и кучера Дениски, неуто­мимо сте­гав­шего по паре шуст­рых гне­дых лоша­док, в бричке нахо­дился еще один пас­са­жир — маль­чик лет девяти, с тем­ным от загара и мок­рым от слез лицом. Это был Егорушка, пле­мян­ник Кузь­ми­чова. С раз­ре­ше­ния дяди и с бла­го­сло­ве­ния о. Хри­сто­фора, он ехал куда-то посту­пать в гим­на­зию. Его мамаша, Ольга Ива­новна, вдова кол­леж­ского сек­ре­таря и род­ная сестра Кузь­ми­чова, любив­шая обра­зо­ван­ных людей и бла­го­род­ное обще­ство, умо­лила сво­его брата, ехав­шего про­да­вать шерсть, взять с собою Егорушку и отдать его в гим­на­зию; и теперь маль­чик, не пони­мая, куда и зачем он едет, сидел на облучке рядом с Денис­кой, дер­жался за его локоть, чтоб не сва­литься, и под­пры­ги­вал, как чай­ник на кон­форке. От быст­рой езды его крас­ная рубаха пузы­рем взду­ва­лась на спине и новая ямщиц­кая шляпа с пав­ли­ньим пером то и дело спол­зала на заты­лок. Он чув­ство­вал себя в выс­шей сте­пени несчаст­ным чело­ве­ком и хотел плакать.

Когда бричка про­ез­жала мимо острога, Егорушка взгля­нул на часо­вых, тихо ходив­ших около высо­кой белой стены, на малень­кие решет­ча­тые окна, на крест, бле­стев­ший на крыше, и вспом­нил, как неделю тому назад в день Казан­ской Божией матери, он ходил с мама­шей в острож­ную цер­ковь на пре­столь­ный празд­ник; а еще ранее, на Пасху, он при­хо­дил в острог с кухар­кой Люд­ми­лой и с Денис­кой и при­но­сил сюда куличи, яйца, пироги и жаре­ную говя­дину; аре­станты бла­го­да­рили и кре­сти­лись, а один из них пода­рил Егорушке оло­вян­ные запонки соб­ствен­ного изделия.

Маль­чик всмат­ри­вался в зна­ко­мые места, а нена­вист­ная бричка бежала мимо и остав­ляла всё позади. За остро­гом про­мельк­нули чер­ные, закоп­чен­ные куз­ницы, за ними уют­ное, зеле­ное клад­бище, обне­сен­ное огра­дой из булыж­ника; из-за ограды весело выгля­ды­вали белые кре­сты и памят­ники, кото­рые пря­чутся в зелени виш­не­вых дере­вьев и издали кажутся белыми пят­нами. Егорушка вспом­нил, что, когда цве­тет вишня, эти белые пятна меша­ются с виш­не­выми цве­тами в белое море; а когда она спеет, белые памят­ники и кре­сты бывают усы­паны баг­ря­ными, как кровь, точ­ками. За огра­дой под виш­нями день и ночь спали Егоруш­кин отец и бабушка Зина­ида Дани­ловна. Когда бабушка умерла, ее поло­жили в длин­ный, узкий гроб и при­крыли двумя пята­ками ее глаза, кото­рые не хотели закры­ваться. До своей смерти она была жива и носила с базара мяг­кие буб­лики, посы­пан­ные маком, теперь же она спит, спит…

А за клад­би­щем дыми­лись кир­пич­ные заводы. Густой, чер­ный дым боль­шими клу­бами шел из-под длин­ных камы­шо­вых крыш, при­плюс­ну­тых к земле, и лениво под­ни­мался вверх. Небо над заво­дами и клад­би­щем было смугло, и боль­шие тени от клу­бов дыма ползли по полю и через дорогу. В дыму около крыш дви­га­лись люди и лошади, покры­тые крас­ной пылью…

За заво­дами кон­чался город и начи­на­лось поле. Егорушка в послед­ний раз огля­нулся на город, при­пал лицом к локтю Дениски и горько заплакал…

— Ну, не отре­велся еще, рёва! — ска­зал Кузь­ми­чов. — Опять, балов­ник, слюни рас­пу­стил! Не хочешь ехать, так оста­вайся. Никто силой не тянет!

— Ничего, ничего, брат Егор, ничего… — забор­мо­тал ско­ро­го­вор­кой о. Хри­сто­фор. — Ничего, брат… При­зы­вай Бога… Не за худом едешь, а за доб­ром. Уче­нье, как гово­рится, свет, а неуче­нье — тьма… Истинно так.

— Хочешь вер­нуться? — спро­сил Кузьмичов.

— Хо… хочу… — отве­тил Егорушка, всхлипывая.

— И вер­нулся бы. Всё равно попу­сту едешь, за семь верст киселя хлебать.

— Ничего, ничего, брат… — про­дол­жал о. Хри­сто­фор. — Бога при­зы­вай… Ломо­но­сов так же вот с рыба­рями ехал, однако из него вышел чело­век на всю Европу. Умствен­ность, вос­при­ни­ма­е­мая с верой, дает плоды, Богу угод­ные. Как ска­зано в молитве? Созда­телю во славу, роди­те­лям же нашим на уте­ше­ние, церкви и оте­че­ству на пользу… Так-то.

— Польза раз­ная бывает… — ска­зал Кузь­ми­чов, заку­ри­вая деше­вую сигару. — Иной два­дцать лет обу­ча­ется, а ника­кого толку.

— Кому наука в пользу, а у кого только ум пута­ется. Сестра — жен­щина непо­ни­ма­ю­щая, норо­вит всё по бла­го­род­ному и хочет, чтоб из Егорки уче­ный вышел, а того не пони­мает, что я и при своих заня­тиях мог бы Егорку на век осчаст­ли­вить. Я это к тому вам объ­яс­няю, что ежели все пой­дут в уче­ные да в бла­го­род­ные, тогда некому будет тор­го­вать и хлеб сеять. Все с голоду поумирают.

— А ежели все будут тор­го­вать и хлеб сеять, тогда некому будет уче­ния постигать.

И думая, что оба они ска­зали нечто убе­ди­тель­ное и вес­кое, Кузь­ми­чов и о. Хри­сто­фор сде­лали серьез­ные лица и одно­вре­менно каш­ля­нули. Дениска, при­слу­ши­вав­шийся к их раз­го­вору и ничего не поняв­ший, встрях­нул голо­вой и, при­под­няв­шись, стег­нул по обеим гне­дым. Насту­пило молчание.

Между тем перед гла­зами ехав­ших рас­сти­ла­лась уже широ­кая, бес­ко­неч­ная рав­нина, пере­хва­чен­ная цепью хол­мов. Тес­нясь и выгля­ды­вая друг из-за друга, эти холмы сли­ва­ются в воз­вы­шен­ность, кото­рая тянется вправо от дороги до самого гори­зонта и исче­зает в лило­вой дали; едешь-едешь и никак не раз­бе­решь, где она начи­на­ется и где кон­ча­ется… Солнце уже выгля­нуло сзади из-за города и тихо, без хло­пот при­ня­лось за свою работу. Сна­чала, далеко впе­реди, где небо схо­дится с зем­лею, около кур­ган­чи­ков и вет­ря­ной мель­ницы, кото­рая издали похожа на малень­кого чело­вечка, раз­ма­хи­ва­ю­щего руками, поползла по земле широ­кая ярко-жел­тая полоса; через минуту такая же полоса засве­ти­лась несколько ближе, поползла вправо и охва­тила холмы; что-то теп­лое кос­ну­лось Егоруш­ки­ной спины, полоса света, под­крав­шись сзади, шмыг­нула через бричку и лоша­дей, понес­лась навстречу дру­гим поло­сам, и вдруг вся широ­кая степь сбро­сила с себя утрен­нюю полу­тень, улыб­ну­лась и засвер­кала росой.