Еврейская история в 14-ти уроках, или Одноклассники.pl

Сартр говорил: ад – это другие. Другие, которые не ты – а может, наоборот, слишком ты. Следовательно, ад – это ты сам.

Болезненный, беспросветный спектакль о границах внутреннего ада представили на днях тель-авивский Камерный театр вкупе с «Габимой». Режиссер Ханан Снир впервые обратился к пьесе «Наш класс» польского драматурга Тадеуша Слободзянека, основанной на документальных свидетельствах. Действие происходит в Едвабне (городишке в Белостоцкой области) с 1925 по 1945 годы, а затем бродит по странам и континентам вплоть до наших дней. История выстроена в форме четырнадцати уроков – как аллегория четырнадцати остановок скорбного пути Христа на Голгофу. Каждый из персонажей драмы проходит свою Via Dolorosa, и за каждым «уроком» можно разглядеть библейский сюжет о наших заблудших душах.

Герои постановки – ученики одного класса, поляки и евреи – постепенно переходят от детских игр к взрослым, становясь друг для друга жертвами и палачами. Резвятся первоклашки, играя в музыкальные стулья, где всякий раз кто-то оказывается лишним. Молятся католики-старшеклассники, изгнав иудеев из своих рядов – а те беззаботно и бездумно режутся в крестики-нолики. Подростковая сумятица на глазах оборачивается деформацией рассудка, и внешние события играют в этой истории лишь косвенную роль.

Ну да, в 1939-м вместо птичек с сердечками на школьной доске появятся серп и молот. В Польшу войдет Красная армия, и польские евреи возрадуются новым советским порядкам. Откроют в католическом клубе кинотеатр «Аврора», будут крутить фильмы «Октябрь» Эйзенштейна и «Цирк» Александрова и читать стихи Маяковского «Хорошее отношение к лошадям» – довольно пророческие («Били копыта, / Пели будто: / Гриб. / Грабь. / Гроб.»). А поляки учинят легион «Белый орел» и станут вести диверсионную деятельность в красноармейском тылу. Смену власти можно будет проследить по песням: от детских до польских народных, от марша «В путь» до вальса «Амурские волны», от «Широка страна моя родная» до модного когда-то танго «Мелонго» (оно же – одна из вариаций популярного польского танго «Та остатня недзеля», оно же – «Танго смерти»).

Советская власть надругалась над Польшей, Польша – родина-уродина – надругалась над евреями. Цепная реакция.

Война растормошит деревенское болото, поднимет с человеческого дна всю гниль. Придут немцы, и поляки в охотку, своими силами, решат еврейский вопрос. Поначалу зверски убьют одноклассника – Якуба Каца (Давид Белинка), изнасилуют и сожгут заживо одноклассницу Дору (Нета Гарти) с младенцем – и с тысячью других евреев, загнав их в овин. Но возмездия не случится: один из палачей, Хеньек (Рой Миллер), станет ксендзом и, прикрывшись сутаной, избежит суда и следствия. Доживут до глубокой старости и другие, хотя за грехи отцов расплатятся дети.

Ад – это другие. Поэтому невозможно удержаться от насилия. Собственно, вся жизнь героев спектакля – длящийся ад, и наказание смертью за преступление – самый легкий и безболезненный выход из ситуации. Куда страшнее жить. Они и живут – живые трупы. И все, как один, – мертвые души.

Здесь безумие неотличимо от вменяемости, а хилое добро – суть оборотная сторона зла. И любовь здесь вовсе не та, что движет солнце и светила. Любовь здесь болезненная, принимающая странные формы, хотя кому-то она помогает выжить. Поляк Владек (Ротем Кейнан) спасает еврейку Рахельку (Евгения Додина), полька Зоха (Мики Пелег) – Менахема (Эран Мор), но лишь потому, что были влюблены в них в школьном детстве.

Действие развивается стремительно, ни на миг не теряя нерва. Ханан Снир проделал виртуозную работу, выстроив взаимоотношения текста литературного и текста сценического таким образом, что между ними не оказалось никаких зазоров. Послание драматурга бьет точно в цель: режиссер вступает в контакт со зрителем через шок, через боль, через гипернатурализм. Актеры здесь – как оркестр, слышный насквозь, их голосам придается почти документальное звучание. Из этих голосов складывается партитура спектакля – атональная фантасмагория. Трен, плач. Чем-то сродни сочинению для 52 струнных инструментов «Плач по жертвам Хиросимы» (Tren pamieci ofiar Hiroszimy), которое написал когда-то поляк Кшиштоф Пендерецкий.

Декорации Рони Торена напоминают скорее инсталляцию современного художника-минималиста: школьные парты, способные трансформироваться в чердак, амбар, мельницу, стол в богадельне – и школьная доска, на которой одноклассники маркируют мелом дату очередного «урока». Сценография намеренно лишена подробностей: все натуралистические подробности – в тексте. И в символической пластике десяти актеров, чья игра столь же достоверна, сколь и условна: они то дистанцируются от персонажей, докладывая обстоятельства, то погружаются в эмоциональное переживание событий. Им предстоит прожить все возрасты, им не удастся ни на миг покинуть сцену, даже переместившись в мир иной: мертвым суждено напоминать живым об их преступлениях. Останется на сцене и одноклассник Авраам (Алон Дахан), который еще до всех событий уедет в Америку, станет раввином и, как еврейский прародитель, будет наблюдать за всем издалека, то и дело прорезаясь живой совестью, выраженной через письма.

Играют все десять актеров-одноклассников живо, мудро и пронзительно, оттого каждому хочется выставить отличную оценку. В особенности Евгении Додиной – ее героиня, то ли Рахелька, то ли крестившаяся Марьянка, на глазах превращается в куклу-робота, повторяющую бессмысленные физические действия. Она сидит в стороне, потерянно глядит в пустоту, которая позже, на склоне лет, сменится другой пустотой – экраном телевизора, где с утра до ночи можно смотреть Animal Planet. На планете животных ведь куда лучше, чем на планете оскотиненных людей.

Не знаю, рекомендовать ли вам этот спектакль. Душераздирающий и невыносимый спектакль из гениальных слагаемых. Потому что его трудно пережить. Трудно пережить проговоренное в мельчайших деталях убийство каждого отдельного человека. Подробнейшее описание массовой гибели евреев, согнанных поляками в овин и заживо сожженных. Реплику одного из палачей: «Они были легковоспламеняющимися ».

В «Нашем классе» нет раскаяния. И нет света в конце тоннеля – даже если уничтожить по пути всех, кто не дает прохода. Но последний звонок прозвучит для каждого – в урочное время.