«Мы были максималистами»: ветераны боевых действий о войне и гражданской жизни

После школы я поступил в Балашовское высшее военное авиационное училище летчиков, после окончания проходил службу в военно-транспортной авиации помощником командира корабля в Белоруссии, а затем стал командиром корабля на Украине. Когда Советский Союз развалился, я не принял украинскую присягу и был уволен по сокращению штата. Ребята уговаривали меня остаться, но я решил уехать домой, в Татарстан. Там я хотел устроиться гражданским летчиком, но не смог найти работу — тяжелые были времена. Я, как майор запаса, имел право на первоочередное принятие на работу, но это все было на бумаге. В итоге я устроился в аэропорт Казани инженером по охране труда.

Через какое-то время меня взяли на летную работу в Казанское авиационное предприятие и переучили на самолет Ту-154, но вскоре в Казани основали компанию «Аэростан», где стали эксплуатировать грузовые самолеты Ил-76, на которых я летал в армии. Конечно, меня туда сразу пригласили. Я очень обрадовался: Ил-76 — это хороший самолет, любимая техника, работа тоже была любимая, интересная. В июле 1995 года меня в составе экипажа командировали в ОАЭ. С экипажем мы летали в Кандагар (Афганистан), возили народно-хозяйственные грузы. Однажды нам предложили выполнить из Албании в Кабул (Афганистан) три рейса с патронами — они разрешены для перевозки гражданскими воздушными судами, потому что считаются не оружием, а амуницией. К тому же существовал договор между Албанией и Афганистаном на перевозку партии стрелкового оружия и боеприпасов.

Первые два рейса прошли благополучно. У нас был сопровождающий афганец, но, когда мы планировали третий рейс, он не пришел к вылету. Мы позвонили в офис, сказали об этом, но нам передали, что надо лететь. Мы немножко занервничали, появилось нехорошее предчувствие. На подлете к Кандагару мы были, как всегда, спокойны, тем более что боевых действий там не велось. И в это время мы заметили истребитель, пилот которого связался с нами и сказал, что есть приказ сесть в Кандагаре на досмотр груза. Мы отказались, и нам ответили, что в противном случае откроют огонь, будут нас сбивать. Двух летчиков из Кандагара, один из которых вынудил нас сесть, мы прекрасно знали, потому что сделали туда более 20 рейсов. Они все учились в Советском Союзе, знали русский язык. Обычно мы говорили на всякие свои, летные темы, а еще про жизнь — пока выгрузка идет. Летчика, который заставил нас сесть, мы не осуждаем, потому что он выполнял приказ, к тому же у него была многодетная семья. Нам пришлось сесть, а внизу уже собрали всех местных — это была запланированная акция. Нам приказали открыть грузовой отсек. Мы без задней мысли открыли — и на нас ринулась толпа и начала по стремянке лезть на самолет. Мы стали отталкивать их, пинать, но людей было очень много.

В первый день мы ночевали в самолете. На второй у нас отобрали ключи, закрыли дверь, сказали спать под крылом и принесли армейские койки. На третий день прилетели журналисты из Пакистана. Они фотографировали груз, ящики с патронами, чтобы показать: мол, вмешиваются во внутренние дела Афганистана. Пока они фотографировали, мы поговорили с пакистанским командиром воздушного судна. Он сказал, что нам ничто не угрожает, потому что документы на груз в порядке: «Вас отпустят, а что с грузом и самолетом — не знаю».

Затем нас увезли в город, поместили в место, похожее на хозяйственный блок, с оградой выше двух метров. Сказали, что мы там будем жить. Там был только бетонный пол. Мы подмели, нашли в другом сарайчике рулоны защитного цвета (видимо, с войны остались), постелили их на пол и начали жить. Нас кормили. Утром — чай с лепешкой, на обед — наверное, похлебка на бараньем жиру (зеленого цвета и очень жирная — мы называли ее «тростник»). После такого питания у многих из нас испортилось пищеварение. Вечером был снова чай с лепешкой, а также кусочек мяса, ну образно говоря — «мясо». Мы не обижались на такое питание — они и сами так ели.

Потихоньку мы начали понимать, что влипли в плохую историю. Но была надежда, что нас освободят. Начали приезжать дипломаты. Первым, через неделю плена, приехал спецпредставитель президента России по Афганистану, глава департамента МИД России Замир Кабулов. Он не сказал ничего оптимистичного, потому что страну знал. Также приезжал советник при президенте Татарстана Тимур Акулов — за год он был у нас более 10 раз. Говорил, что переговоры с «Талибаном» ведутся. Но чувствовалось, что переговоры ведутся тяжеловато, Восток — дело тонкое. «Талибан» выдвигал условия. Первое. Без вести пропавших за все время Афганской войны (они называли число в 60 тысяч человек) найти и вернуть. Они считали, что это должна сделать Россия. Второе. Вернуть заключенных афганцев из российских тюрем — они думали, что у нас они были. И третье — не оказывать помощь центральному правительству. Это были невыполнимые требования.

После нашего пленения о движении «Талибан» узнал весь мир — на мой взгляд, именно поэтому нас держали так долго. К ним начали приезжать разные делегации, даже американцы. Была представительница Госдепа, женщина, пыталась договориться, чтобы нас освободили. Тонкости дипломатической работы мы не знали, но думаю, много кто пытался нас освободить. Тем не менее надежда таяла с каждым днем. Впервые чувство безысходности появилось, когда нас обещали обязательно освободить под Новый год, но так никто и не приехал.

Нас не били, не унижали, все было цивильно. У нас был переводчик, через которого мы передавали свои требования и просьбы руководству «Талибана». Всегда заходил тихо-тихо, специально подкрадывался, подслушивал. Еще у нас был куратор — афганец-мулла, очень грамотный, исламский университет закончил, английский знал хорошо. Он приносил нам религиозную литературу на русском языке, но не заставлял читать. Еще к нам просто так приходил грозный, здоровый афганец по имени Али-Хан. У него мы спрашивали, когда нас отпустят, а он говорил, что на все воля Аллаха. Еще к нам часто привозили «на экскурсию» людей из провинций. Нас выстраивали в ряд, заводили этих людей, они смотрели на нас. Постепенно мы к этому даже привыкли.

Однажды нам предложили работать на «Талибан» — возить топливо по стране. Мы отказались. Когда к нам в очередной раз приехал Акулов, мы рассказали ему об этом, и он ответил, что наш отказ был большой глупостью, потому что такая работа могла дать шанс вырваться. В какой-то момент мы начали давить на то, что надо обслуживать самолет, на котором мы прилетели. Мы говорили, что независимо от того, оставите вы самолет себе или отдадите, для того чтобы он был в исправном состоянии, ему необходимо техническое обслуживание. Талибы приняли это к сведению, и через некоторое время наших техников повезли на обслуживание самолета. Потом мы объяснили, что у летчиков тоже есть свои функции, и однажды допустили к самолету нас всех — тогда мы уже серьезно обговаривали побег. После техобслуживания мы запустили двигатели и начали руление, но в процессе руления услышали громкий хлопок. Мы остановились, техники вышли из самолета и сказали, что одно основное колесо у нас лопнуло. Нам пришлось зарулить обратно на прежнее место, чтобы заменить колесо. Побег не удался.

16 августа, через год и 13 дней, рано утром за нами приехал минивэн и повез на техобслуживание самолета. После техобслуживания мы решили запустить двигатели. Чтобы запустить основные двигатели, необходимо сначала запустить вспомогательную силовую установку (ВСУ). Бортинженер начал запуск ВСУ, но она не вышла на заданные обороты и автоматически выключилась из-за предельной температуры. Там была жара под 50 градусов. Мы сказали охранникам, что нам надо полчаса для охлаждения двигателя, после чего мы сделаем повторный запуск. С нами оставили трех охранников, а остальные и мулла ушли в здание аэропорта, потому что в кабине самолета было очень жарко. Как только они скрылись, я предложил инженеру попробовать запустить ВСУ еще раз, без охлаждения. Все получилось — это было везение.

Когда мы начали взлетать, мы увидели, что с левой стороны наперерез мчатся две машины, чтобы перекрыть полосу и воспрепятствовать нашему взлету. Одна — минивэн, который нас привез, другая — советский «урал». После взлета один из техников сообщил бортинженеру, что охранники занервничали. И мы сказали им, что просто сделаем круг и затем выполним посадку в Кандагаре. Мы набрали метров 70–80 высоты и взяли курс в направлении Ирана. Техник сказал, что охранник передернул затвор и предупредил, что откроет огонь. Тогда нам пришлось их разоружить: я связал одного, бортинженер — второго. 30–40 минут мы шли на предельно малой высоте, чтобы в случае, если вылетит истребитель, он нас не обнаружил: на предельно малой высоте на фоне земли нас было бы тяжело найти из-за помех. С нами пытался связаться диспетчер из Кандагара, но мы не отвечали, потому что они могли засечь нас. Они не знали, куда мы могли полететь: в Иран, Пакистан или Кабул. Когда мы набрали высоту, бортрадист связался с офисом, сказал, что мы летим. В офисе были в шоке — они не поняли, откуда мы летим, как летим. Они же не знали, что мы удрали. После посадки в аэропорту в Шардже (ОАЭ) нас встречал спецназ, который забрал пленных и оружие. Нас также встречали представители компании, на которую мы работали.

Потом к нам приезжали люди, которые вели переговоры с «Талибаном», а также приезжали врачи. Был также знаменитый психолог Зураб Кекелидзе — заместитель директора Государственного научного центра социальной и судебной психиатрии им. В.П.Сербского. Он беседовал с нами, проводил сеансы психотерапии. После отдыха все члены экипажа прошли специальную авиационную комиссию в Москве на допуск к полетам — и остались пригодны к дальнейшей службе.

В плену было тяжело чисто психологически, потому что была неопределенность в плане нашего положения — непонятно, отпустят или нет. Также влияло физическое ограничение свободы. Нам запрещали работать: говорили, что мы их гости, поэтому не должны трудиться. Там я себе каждый день давал физические нагрузки, чтобы отвлечься, — например, нашел диск от машины, поднимал тяжести. Еще мы сделали перекладину и подтягивались до изнеможения. Конечно, после плена было тяжело. Была бессонница. А фильмы про Афганистан до сих пор не могу смотреть.

У меня есть семья. С женой познакомились еще в школе, она на четыре года младше. В 1986-м поженились, а в 1987 году у нас родился сын. Когда я был в плену, у меня они уже были. Повлияло ли это на нас? А что — разлука только скрепляет отношения.

Александр Никишкин, Уфа

Прошел вторую чеченскую войну. Орден Мужества

Я вырос в деревне, где помогал в колхозе, работал на посевной. Я закончил среднюю школу, потом получил среднее специальное образование — по профессии я водитель и сварщик. После я ушел в армию. Там полгода шла учебная подготовка, после которой нас сразу отправили в Чечню. Мне было 18 лет, и в тот момент я совсем не чувствовал страха — в этом возрасте кровь горячая, охота получить адреналин, показать себя. Можно было отказаться, но из ста человек это сделал только один — ребята, наоборот, туда рвались.

Я служил во внутренних войсках в зенитном взводе. Мы сопровождали колонны, которые везли грузы из Северной Осетии в Чечню. Каждое утро, с 5 до 7 часов, мы ездили с саперами, которые разминировали дороги, а потом встречали колонну на границе и въезжали с ней на чеченскую территорию. Колонны могли везти боеприпасы и продовольствие, и в случае, если на них напали, они должны ехать дальше, а мы — отражать нападение. Если первую машину подрывали, мы сопровождали колонну до безопасного места, а потом возвращались и забирали раненых — было важно, чтобы их не взяли в плен. А потом приезжали минометчики и очищали этот квадрат. За время моей службы такие ситуации были пару раз. Один раз в засаду попала просто боевая машина — мы были рядом, поэтому успели быстро приехать и отразить атаку. В том бою, слава богу, двухсотых (убитых. — Прим. ред.) не было.

В тот же год я получил ранение. Это было так: мы уже встретили колонну, сопроводили ее, ехали обратно — и вдруг нас подорвали, а сверху, с горы, стали добивать. Те, кто мог ходить, приняли удобное расположение для боя. А меня выкинуло на обочину — я лежал и не чувствовал ног, не мог встать и тем более стрелять. При этом я не терял сознание. Рядом были пацаны, они хотели утащить меня в укрытие, но я сказал: «Меня не трогайте, вместе все равно уйти не успеем». К нам быстро приехали на подмогу, и атаку отразили уже вместе.

Когда я лежал в овраге — на спине и боком — я щупал свои ноги и не чувствовал их. Сначала я думал, что меня оторвало по пояс, но товарищ сказал, что крови нет. И тогда я сразу понял, что сломан позвоночник. Всего нас было шесть человек. Двое — сразу двухсотые, в том числе командир полка, а двое — тяжело раненные, я и товарищ. На вертолете нас отправили в полевой госпиталь. Товарищ позднее, уже в госпитале, умер.

Я не хотел верить тому, что не смогу ходить. В госпитале я лежал больше года, занимался по 8–10 часов в сутки лечебной физкультурой, потому что хотел встать на ноги. Когда я приехал домой, тоже стал заниматься по восемь часов — не опускал руки и хотел хотя бы на костыли встать, боялся быть обузой. Но через два года понял: делать что-то уже бесполезно.

Я переехал к родной сестре в Уфу, потом через суд выбил квартиру — просто так мне ее не выдавали, хотя я ветеран боевых действий, инвалид. Многие быстро адаптируются к гражданской жизни, но мне почему-то было тяжело. Я долго не мог принять себя такого, но стало легче, когда мне выдали автомобиль «жигули». Я стал чувствовать себя свободнее и даже иногда забывал за рулем, что я инвалид. Потом, чтобы как-то отвлечься от этого, начал заниматься бизнесом: сперва сам, на улице, торговал на рынке, а потом арендовал помещение. Помимо аренды, я так же, как и все, платил налоги — получается, давал деньги тем, кто не хочет работать, потому что сам уже получал пенсию.

Сейчас я уже не занимаюсь бизнесом, но состою при Министерстве труда в общественной организации по доступной среде по Республике Башкортостан. Была такая программа, что на доступную среду регион выделяет 30%, а Москва — 70%. Я встретился с главой республики, объяснил, что эта программа необходима для Уфы, и выбил деньги. В итоге выделили сто миллионов. Многое изменилось: например, госучреждения, музеи и театры сделали пандусы. Когда я летел в Москву на фотосессию, я думал, что там более доступная среда, но оказалось, все тоже не очень. Я хотел на метро прокатиться, но там далеко не везде есть такая возможность. А инвалиду ведь неохота кого-то просить — он хочет быть самостоятельным.

Я первый в истории человек на коляске, который поднялся на гору Иремель (1589 метров над уровнем моря. — Прим. ред.). У нас была группа из пяти человек, на подъем ушло около восьми часов. Я сидел в надувных санях и с помощью веревок поднимался по снегу — цеплялся карабином и подтягивался. Были очень тяжелые, крутые участки. Но когда поднимаешься, забываешь, что ты инвалид, а потом стоишь на вершине и чувствуешь эйфорию. Внизу все такое маленькое, красивое, мир выглядит совсем по-другому. После меня другие люди с инвалидностью тоже стали подниматься. Еще я сплавлялся по речке Ай, которая начинается в Челябинской области. На это ушла где-то неделя. Нас было около 20 человек, но на коляске — я один. Также я один езжу на рыбалку: закидываю коляску в салон, подъезжаю к берегу, достаю коляску, расправляю удочку и рыбачу. Бывает сложно, берега не везде удобные, но это дает ощущение свободы. Я занимаюсь пауэрлифтингом, хожу в спортзал — накопил денег на абонемент. Я был в Москве на ралли третьей категории. Это когда тебе перед стартом дают карту, где отмечается каждый поворот. За штурвалом сидела жена — говорила, где повернуть направо, а где налево. Тогда я занял первое место по объему двигателя своей машины.