Как говорить о революции: Зыгарь, Собчак и Познер обсуждают Февраль 1917-го

Михаил Зыгарь: 12 марта 1917 года произошла революция. Началось восстание Петроградского гарнизона, Николай II распустил Думу, правительство осознало, что больше не может функционировать, и разошлось по домам. Император решил подавить восстание и назначил военным диктатором, как тогда это было принято называть, генерал-адъютанта Иванова. 13 марта 1917 года — это уже совершенно новая жизнь; прежнего государства больше нет. Российская империя каким‑то странным, фантастическим образом рассыпалась — ее даже никто не разрушал. 14 марта 1917 года император отречется от престола; пройдут торжества в честь новой власти. По сути, именно с этого момента начинается первая Российская Демократическая Республика. При этом такого понятия в российской истории как бы не существует — никто, как правило, не обращал внимания на эти восемь месяцев между мартом и ноябрем 1917-го. Однако сто лет назад Россия была самым прогрессивным государством на планете: она стала первой европейской страной, которая отменила смертную казнь, и одной из первых в мире, которая дала женщинам избирательное право.

Дмитрий Зимин: Если бы у нас был календарь, в котором отмечались бы те дни, когда Россия и российский народ рвались к свободе, то в XX веке можно было бы отметить три таких события: революция 1905 года, Февральская революция и, наконец, образование Российской Федерации. Все они были какие‑то неудачные или половинчатые. Падающая весной 1917-го власть сперва оказалась в руках таких крупных фигур, как князь Георгий Львов и кадет Павел Милюков. Парадокс в том, что все эти прекрасные деятели отрицали революцию как способ решения российских проблем. Они требовали отречения неадекватного для той ситуации царя, чтобы спасти и преобразовать монархию на английский манер — а не превратить ее в республику, о которой говорит Михаил. Одна из причин поражения Февральской революции — в неспособности власти защитить себя силой и стрелять по городской толпе. Этого недостатка были напрочь лишены пришедшие на смену либералам большевики, под управлением которых наша страна пережила одну из крупнейших гражданских катастроф в истории, когда помимо миллионов людей, погибших на Гражданской войне, еще миллионы были репрессированы. Каков для нас урок Февральской революции? Ответ очевиден: история ничему нас не учит, опыт 1917 года сейчас не используется. Я приведу только один статистический факт: в 1917 году средний возраст населения Российской империи был 19 лет. Сейчас это 39–40 лет. Так что кремлевская власть может жить спокойно — думаю, что никакой революции у нас не будет. Но надо понимать, что авторитарный политический режим опасен: он несет риски для страны и для соседей. Не желая поделиться властью и ответственностью с новым правительством, Николай II обрек на гибель и империю, и себя.

Владимир Познер: Меня удивляет, что для многих в России империя — это что‑то позитивное. Хотя Россия в основном — даже в советское время — была и оставалась империей, просто история доказывает нам, что империя конечна и ее гибель — это всегда болезненная вещь. Что касается Февраля и тех 8 месяцев перерыва между империями, то я не считаю, что это была свобода, которой можно гордиться. Мне кажется, страна оказалась к ней не готова, скорее, тут существовало представление о воле. Воля не предполагает ответственности: говорю и делаю, что хочу. Не проводя никакие параллели, мне представляется, что страна и сегодня не готова к свободе. На мой взгляд, отсутствие ответственности и нежелание ее нести — это рабская вещь. Самый безответственный человек — раб: за него отвечает хозяин. Рабство имеет очень долгую историю в России: это не просто экономическое положение, это определенный менталитет. Когда рабу предлагают свободу, он часто не знает, что с ней делать, и отказывается от нее.

Все, что случилось в феврале, произошло с очень маленькой группой людей: за пределами столицы всего этого не заметили. То, что люди выходили бунтовать, потому что не было хлеба, — это не проявление стремления к свободе, это проявление желания покушать. Эти месяцы вообще очень показательны для России. Ныне о Николае II нельзя плохо говорить, потому что он был великомучеником, его расстреляли. А ведь именно император в значительной степени ответственен за то, что случилось, ведь он оказался бездарным правителем. Поэтому, на мой взгляд, у Февральской революции нам нечему учиться. Это трагический момент, который показывает, насколько Россия не была готова к тому, что с ней произошло, в том числе и потом.

Андрей Шаронов: Меня эта тема заинтересовала как раз из‑за параллелей с сегодняшним днем. Важно не повторить тех ошибок и понять, что такого фатального случилось ровно сто лет назад, можно ли было этого избежать тогда и как не допустить в наше время. Мне кажется, страна никогда не бывает полностью готова к какому‑то серьезному изменению. В процессе перехода она должна осваивать новые навыки, компетенции и способы общежития. Я вдруг понял такую простую мысль, о которой сейчас часто говорят: при наличии двух полюсов — непопулярного, слабого царя и агрессивных большевиков-авантюристов — в России не оказалось достаточной силы в центре. Они смогли бы продолжить движение в правильном направлении — от империи к республике. Тогда было принято много правильных решений — пусть и номинальных, только на бумаге. А потом все переменилось, и большевики на 150–200% использовали тот небольшой шанс, который попал им в руки. Для меня это очень важный урок: стране нужен здоровый центр, который договороспособен, толерантен и сдерживает любую эскалацию.

Ермолай Солженицын: В отсутствие середины к 1917 году в России сложились крайне накаленные отношения внутри парламентской и околопарламентской интеллигенции. Все партии, присутствовавшие в Думе, смотрели на мир очень доктринально: в компромиссе они видели сдачу позиций. Культура дискуссий так толком и не зародилась, и нам надо понять, как привить ее сейчас, как нащупать форматы общения с теми, кто не разделяет наши взгляды.